Дмитрий Захаров – КОНЕЦ ФИЛЬМА (страница 11)

Если здесь есть время, то оно ходит по Вавилону своими путями. Ночь давно должна была кончиться, уступив место петухам, завтраку и началу рабочего дня. Но она этого не сделала, более того, она не сделала ничего.

Ночь так и не началась.

Дьявол включил телевизор, и мы стали смотреть закат солнца. Закат, во время которого ничего не происходило. Солнце висело в одной точке, как прибитое, остановившиеся тучи слегка подергивались, но позы не меняли. И только звезды изредка начинали нетерпеливо посверкивать сквозь собравшееся в складки небо.

– Все хочу тебя спросить, – сказал я, открывая бутылку “Заповеданного” пива. – А чего ты меня видеть-то хотел?

– Просто поболтать... с нормальным человеком.

– Это я-то нормальный человек?

– Прости, дурацкая фраза. Стоило сказать, с коллегой...

Дьявол вылил в себя бутылку пива и задумался. Я снова взглянул в телевизор и решил, что мне пора.

– Пойду, – сказал я.

Дьявол кивнул. По-моему, своим мыслям.

– Ты по городу пройдись, – сказал он. – Библиотеки там, кинотеатры – стерео… набережная у нас красивая.

– Здесь же нет рек.

– А может, и не набережная, – не стал спорить Дьявол, – но все равно красивая. Ты сходи, не пожалеешь.

– Схожу, – кивнул я.

Уже в самых дверях вспомнил, что хотел задать еще один вопрос.

– Слушай, – сказал я вышедшему меня провожать Дьяволу, – а почему ты Зеленый, а? Ни черный, ни красный, ни синий, а именно зеленый?

– Да ну, – махнул лапой Дьявол, – черный – это как-то пошло.

– А синий?

– Синий отдает голубизной, а насчет красных ты в курсе: красные дьяволята, то-се...

– Ну да, с красными-то ты борешься...

– Конечно, борюсь, – фыркнул Дьявол, – а то они придут к власти, и кто-нибудь обязательно скажет, что это дело рук Дьявола.

– Ладно, – сказал я, – извини за компанию.

Тоже интерлюдия.

– А что с этим?

– Херувиил, мы теперь будем отвлекаться по каждому поводу?

– Все же интересно.

– Сейчас спрошу… говорят, убит при попытке покончить с собой.

Есть такой анекдот. Является как-то инквизитору казненный им праведник. Так и так, говорит, не знаете вы ни удержу, ни разбору, посылаете на костер всех подряд – на небесах вами недовольны. Ну, знаешь ли, отвечает инквизитор, легко вам там судить. А мы люди простые, конечно, и ошибаемся иногда. Ты уж передай, чтобы невиновных как-нибудь особо помечали, крестики, что ли, ставили… Ладно, говорит тот, передам... С тех пор на могилах праведников стали ставить кресты... Не смешно, зато про инквизицию…

Был у меня, кстати, один знакомый из больших любителей аутодафе – так он говорил: жги всех подряд, а Господь разберется... Идейный парень…

А вот лично у меня всего два привода в инквизицию. Один – за оскорбление церковных работников при исполнении, второй – за атеизм в неположенном месте. Статьи можно было совместить, но инквизиторы решили, что будет смешнее, если меня осудят два раза. Согласен, вышло смешнее…

Помню, когда мне зачитывали приговор, я спросил старшего уполномоченного:

– Скажите, возможно святой отец, а вы не думаете, что может пострадать истина?

– Я делаю это не в интересах истины, – сказал он, – я делаю это в интересах правды…

Инквизитор Града Пресвятого Вавилония – Кардинал Оахим был совсем другого склада. Высокий, худой, резкий в движениях он напоминал неупомянутого в Библии ветхозаветного пророка. Слегка раскосые, полные мировой скорби глаза, смотрели строго и обличающе.

– Иисус, – говорил он, – изобрел гуманизм, а потом гуманисты дошли до того, что Библия негуманна. Это говорит о том, что идеи должны быть под постоянной защитой. И если теперь их готова защитить революция, то мы готовы поддержать и революцию. В конце концов, революция – это движение жизни.

Мы сидели в огромных, явно оставшихся еще от Гильгамеша креслах и попивали черный чай из глиняных кружек. На подносе лежали дольки лимона, которые Кардинал подцеплял тонкими пальцами и окунал в тарелочку с сахаром.

Вокруг горели свечи, и это было особенно забавно, поскольку раньше храм был торговым центром, и явно привык освещаться сотнями лампочек… Я пытался не потерять нить рассуждений Кардинала. Инквизитор же читал лекции по прикладной духовности и иногда ради разнообразия позволял себе со мной спорить…

– А если человек испытывает к такой жизни патологическую нелюбовь? – спросил я.

Кардинал вздохнул.

– Мы такого человека понимаем. Жизнь, кажется, дала ему для этого определенный повод. Своей хаотической разбросанностью, что ли… Чаще всего интеллектуальная жизнь, она и в самом деле почти вся порченая. Мы все у себя на подозрении…

– Хотелось бы верить, что только у себя.

Кардинал мою реплику не воспринял.

– У меня такое ощущение, – продолжал он, – что мы все живем в эмиграции… По крайней мере, люди благородные…

– Вы правы: подготовка к эмиграции важнейшая задача уборочной страды. Еще немного, еще чуть-чуть и мы вплотную подойдем к эмиграции благородных людей…

Кардинал посмотрел на меня заинтересованно.

– Вы действительно диссидент? – спросил он, слегка причмокнув.

– Действительно.

– Восхитительно! Небось, наследственное?

– Да нет, осложнения после выборов.

– Бывает-бывает, – покивал он. – Лечитесь?

– Завязал.

Кардинал бросил на меня взгляд художника-портретиста, кажется, оценивая каждую черточку. Пожал руку.

– Вызывает уважение, – сказал он. – Может, партию в Джордано Бруно?

И он приглашающе повел рукой в сторону.

– Давайте. Только правил я не знаю.

– Да правила как раз очень простые. Вы рассказываете заведомо еретические истории, а мы придумываем соответствующую такому преступлению кару.

– И кто победит?

– А вы думаете, кто-нибудь непременно должен победить?

Я усмехнулся.

– Резонно. Но, может, лучше сыграем в Галилея?

– В Галилея неинтересно.

В стене за спиной Кардинала открылась дверца, и в зал вошел дьявол.

На Зеленого не похож. Глаза круглые, желтые и будто бы треснувшие под давлением зрачка. Средней длины рога загнуты вниз. Поверх монашеской сутаны алый галстук.

– Арбитр не нужен? – поинтересовался он хрипловатым баском.

Кардинал махнул рукой в сторону металлического стула с высокой спинкой.