Дмитрий Волкогонов – Троцкий (страница 69)

Предреввоенсовета Троцкий»{483}.

При этом к дезертирам предписывалось относиться дифференцированно. В своем приказе № 44 Троцкий, в частности, требовал:

«…3) Каждый дезертир, который немедленно явится в штаб дивизии или полка и заявит: ”Я дезертир, но клянусь, что дальше буду сражаться честно“ – должен быть прощен и допущен к исполнению высоких обязанностей воина Рабочей и Крестьянской армии. 4) Дезертир, который при задержании окажет сопротивление, должен быть расстрелян на месте»{484}.

Были случаи, когда заградотряды использовались и для наведения порядка в тылу, после панического отступления. Так 19 мая 1919 года Склянский докладывал Троцкому: «Сталин сообщил: фронт приводится в порядок, посланы 3 карательных роты в Лугу, Гатчину и Красное Село. Зиновьев выезжает в Лугу, Сталин в Старую Русу, рассеянная шестая дивизия перехвачена и приводится в порядок, комдив, проявивший трусость, – смещен»{485}.

Троцкий настойчиво искал пути укрепления морального состояния сражающихся войск; в ход было пущено все: угрозы, репрессии, поощрения, награждения, взывание к классовым инстинктам, политическое просвещение. Революция, защищая себя, не гнушалась ничем. Троцкий, рассматривая однажды очередные донесения и сводки о количестве дезертиров, под стук колес своего поезда продиктовал в Москву такую телеграмму:

«Предлагаю как меру наказания ввести для Армии и Флота черные воротники для дезертиров, возвращенных в части, для солдат, отказавшихся от выполнения приказа, чинивших разгром и прочее. Солдаты и матросы с черными воротниками, пойманные на втором преступлении, подвергаются удвоенной каре. Черные воротники снимаются только в случае безупречного поведения или воинской доблести»{486}. Слава богу, средневековое предложение Троцкого не получило поддержки, и тысячи красноармейцев избавились от позорного «ошейника».

Безоглядно веря в эффективность насилия, считая, что советскую власть можно было спасти лишь ценой чрезвычайных мер, Троцкий явно делал ставку на военный террор как метод выправления положения. И Центр не сдерживал и не осуждал Предреввоенсовета. А Троцкий нередко направлял туда такие сообщения:

«Москва. Предсовнаркома Ленину

ПредЦИК Свердлову

Причина постыдных неудач на Воронежском фронте – в полной распущенности восьмой армии. Главная вина лежит на комиссарах, не решавшихся принимать крутые меры. Шесть недель назад я требовал суровой расправы с дезертирами Воронежского фронта. Ничего не было предпринято. Полки переходят с места на место, по произволу покидают позиции при первой опасности… Полевые трибуналы приступили к работе. Произведены первые расстрелы дезертиров. Объявлен приказ, возлагающий ответственность за укрывательство дезертиров на совдепы, комбеды и домохозяев. Первые расстрелы уже произвели впечатление. Надеюсь, что перелом будет достигнут в короткий срок. Необходима дальнейшая посылка твердых работников. Остаюсь на Воронежском фронте до упорядочения дела.

Предреввоенсовета Троцкий»{487}.

«Упорядочение» было кровавым. Москва одобряла такие шаги. Фактически всю Гражданскую войну трибуналы не оставались без дела. Особенно много было расстреляно в 1918–1919 годах, но и в 1920-м и в 1921 году беспощадный карательный серп собирал обильную скорбную жатву. Конечно, среди этих тысяч жертв было немало настоящих врагов, преступников, которые, прежде чем пасть от пули чекиста или красноармейца, лишили жизни многих командиров, бойцов, просто сочувствующих Советской власти. Но основная масса расстрелянных – простые крестьяне, не понимавшие сути всего происходящего или не хотевшие умирать за «коммуну».

В воспоминаниях участника и очевидца тех далеких событий С. Кобякова говорится: «Новые суды были названы трибуналами (как во времена Великой французской революции). Приговоры этих судов не могли быть обжалованы. Приговор никем не утверждался и должен был приводиться в исполнение в течение 24 часов…»{488}

Я не располагаю обобщенными данными о количестве лиц, приговоренных военными трибуналами к смертной казни за всю Гражданскую войну. Но у меня есть документ о количестве расстрелов по приговору революционных военных трибуналов РСФСР и УССР в 1921 году, подписанный заместителем Председателя Военной коллегии ВерхТриба (так в тексте. – Д. В.) В. Сорокиным и заведующим учетно-статистической частью ВерхТриба М. Строговичем. (Кстати, надо иметь в виду, что 1921 г. был менее «урожайным» по количеству расстрелянных, чем 1918 и 1919 гг.) В справке, составленной в виде диаграммы, указано, что она подготовлена на основе телеграфных сообщений{489}. Воспроизведу эту страшную динамику роста и падения расстрелов в виде простой таблицы, которая приводится в документе жрецов ВерхТриба рядом с диаграммой.

Не знаю, составляли ли Сорокин и Строгович подобные документы за предыдущие годы; но наиболее вероятно, что в первые годы Гражданской войны расстрелянных было гораздо больше.

Хотя Троцкий лучше других знал о массовом дезертирстве из рядов Красной армии и о других позорных явлениях в ней, он яростно протестовал, когда об этом сообщала печать. Так, 14 июля 1919 года Троцкий по прямому проводу передал через Склянского в ЦК свое возмущение статьями в «Известиях ВЦИК» Тарасова-Родионова, который ведет в газете, по словам Предреввоенсовета, «постыдную и лживую травлю Красной Армии, изображая весь командный состав изменническим, членов реввоенсовета безмозглыми, неспособыми использовать коммунистов, и проч. и проч… Тарасов-Родионов сомнительный коммунист…»{490} Троцкий не желал, как сказали бы сейчас, «очернения» армии, полагая, что репрессии, кары изменникам – вещь естественная, но совсем не обязательно, чтобы об этом писали.

К слову, об Александре Тарасове-Родионове. Этот человек не раз привлекал внимание Троцкого. Летом 1919 года в своем письме в ЦК Предреввоенсовета писал, что «фланеры» типа Тарасова-Родионова порочат армию. «В июньские дни 17-го года он был, кажется, левым эсером (летом 1919 г. это уже оценивалось как большой криминал. – Д. В.) и, привлеченный к дознанию по поводу июльских дней (имеется в виду восстание левых эсеров в июле 1918 г. – Д. В.), держал себя как жалкий трус, ренегат и предатель… В дальнейшем он примазался к советской власти»{491}. В данном случае Троцкий был недалек от истины, характеризуя моральный облик человека, который станет в последующем командиром дивизии.

В 1935 году, когда эсеровское прошлое Тарасова-Родионова и его дореволюционная критика Сталина стали грозным обвинением бывшему комдиву, тот во имя спасения начал писать письма, часто недостойные.

«Наркому обороны товарищу К. Е. Ворошилову …Левоэсеровский мятеж явился завуалированной попыткой Троцкого и его единомышленников убрать от власти т. Ленина ради срыва Брестского мира. Левые эсеры были выдвинуты как застрельщики мятежа, а дальше двинулись силы, руководимые Троцким и его приспешниками…»

В письмах к тому же Ворошилову и Шкирятову Тарасов-Родионов кается в своих «ренегатских письмах в июле 1917 года, касающихся верного большевика Сталина», а попутно доносит на Каменева, с которым был лично знаком. И хотя Тарасов-Родионов подписывает письма как «неизменно верный партии и преданный вам», будущее его уже предрешено{492}.

Печальная судьба А.Тарасова-Родионова характеризует духовную атмосферу того времени. Нельзя не сказать, что эта атмосфера имеет свои корни и в безумии террора Гражданской войны. Уже тогда утверждались нетерпимость, классовая закомплексованность и жестокость к тем, кто попадал в разряд «врагов».

О массовых расстрелах на фронтах знали многие члены партии, и эта тема даже всплыла на VIII съезде РКП(б), особенно в связи со ставшими известными фактами репрессий по отношению к коммунистам. Как реагировал на это Троцкий? В архиве сохранилось пространное письмо Председателя Реввоенсовета в ЦК РКП(б), в котором он касается причин, обусловливающих его позицию в этом вопросе. Чтобы лучше понять взгляды Троцкого на проблему террора в годы Гражданской войны, приведу некоторые положения его письма.

«Мною получено Постановление Центрального Комитета 22 марта (1919 г. – Д. В.) на основании письменного доклада тов. Зиновьева. По этому поводу считаю необходимым изложить следующее. Практические положения, формулированные комиссией съезда, не заключают в себе чего-либо противоречащего политике военного ведомства, как она велась до сих пор с одобрения ЦК (курсив мой. – Д. В.).

…Именно потому, что я слишком близко наблюдал тяжелые, даже трагические эпизоды в действующих армиях, я знаю очень хорошо, как велико искушение заменить формальную дисциплину так называемой ”товарищеской“, т. е. домашней, но в то же время я слишком хорошо убедился в том, что такая замена означала бы полное разложение армии»{493}. Далее Троцкий анализирует известный в армии факт расстрела коммуниста по его представлению и решению суда. Но, убежден Троцкий, такое крайнее решение диктовалось суровой фронтовой необходимостью, и поэтому он уверен в своей правоте. «Держать армию можно только величайшим напряжением, поддерживая дисциплину сверху донизу путем самого твердого и во многих случаях сурового режима. Лозунг оппозиции[10]: ”Ослабьте гайки!“ Я же стою на той точке зрения, что необходимо подвинтить гайки». Троцкий завершает свое письмо твердо: «Нужно, чтобы в центре партии рабочего класса не заражались паникой и не равнялись по психологическим комбинациям Осинских – Ворошиловых. Доклад т. Зиновьева внушает серьезнейшие опасения, что он ищет решение вопроса именно на пути ослабления режима и приспособления к усталости известных элементов нашей партии. Поскольку бюро ЦК одобрило доклад т. Зиновьева, я хочу верить, что оно одобрило не эту сторону доклада, ибо в противном случае я лично не видел бы для себя никакой возможности рассчитывать на успех партии в предстоящей тяжелой борьбе»{494}.