Дмитрий Воеводин – Головоломка (страница 1)

Дмитрий Воеводин

Головоломка

Чужое

В среду после шестого урока долговязый одиннадцатиклассник Макс Шевелев шел в кабинет классной руководительницы и делал неопределенное движение головой, мол, он уходил и на факультатив не остается. Она каждый раз смешно вскакивала, всплескивала руками и говорила:

– Конечно, конечно!

Глядя ему вслед, она добавляла про себя «бедный мальчик». Он чувствовал этот взгляд сутулой спиной и кривился. Уже восемь месяцев он ходил к психотерапевту Маше – хорошей, но, как ему казалось, глуповатой женщине. Растерянность первых визитов быстро сменилась скукой– Маша была как вата, в которую можно было упасть на часок. И больше она, в общем, ни для чего не годилась. В конце сессии он отдавал ей сложенные вдвое купюры и говорил «спасибо».

Сегодня было особенно нудно. Он не успел придумать, что соврать ей на сессии, поэтому надолго замолкал, изображая внутреннюю борьбу. Она в такие моменты смотрела на него чуть отстраненно, с легким сожалением и самолюбованием. С сожалением – потому что понимала в глубине души, что помочь ему не сможет. С самолюбованием – потому что Макс умело врал ей, демонстрируя, что ему становится легче.

– Почему ты называешь ее «идеальный ребенок»? Это сарказм?

– Нет, что вы. Мама ее так называла, потому что она никогда не капризничала.

– Раздражало?

– Нет, даже радовало. А вот занудство иногда раздражало. Например, она не могла взять чужое. Никогда. Чужое брать нехорошо – это ей бабушка вдолбила. Даже забытую игрушку в песочнице. Даже лишний кусок торта. Ей становилось очень стыдно. Однажды дошло до истерики, когда она обнаружила у себя случайно принесенную домой игрушечную лопатку. Кто-то обронил в песочнице, а она забрала вместе со своим барахлом. Она и не завидовала никогда. Даже когда видела на другой девочке в детском саду красивое чужое платье.

Выйдя от Маши, Макс закурил. До сессии было нельзя – Маша учует и доложит родителям. Маша и родители остро реагировали на любые его действия. Особенно родители – ему с ними было тяжелее, чем им с ним.

Вокруг нестерпимо жарило ранней осенью, подошвы кроссовок утопали в сухой, только опавшей листве. Макс сузил глаза, затягиваясь. Послушал себя – сегодня нормально.

Помусолив сигарету, он решил, что сегодня хочет сходить к Баблюде.

+++

Да, тяжелее всего было с родителями. Они были хорошие. Бумеры, из заводных. И остались такими после. До инцидента они раз в полгода срывались в поездки, и Макс видел, что не всегда эти поездки были им по карману. Аришу тоже таскали, и идеальный ребенок не капризничала. Даже в походах по нижегородским лесам – там ее, например, едва не ударила гадюка. Отец был усатый, всегда за компьютером и при мнении, про политику, про всякое, а мать пыталась ввести в семье здоровое питание, но сама же срывалась на сидр и чипсы. И все четверо радостно хохотали, запуская руки в тощую упаковку этих чипсов. Сидр она, округляя страшно глаза, прижимала к груди. Мать была пацанкой в выцветшей джинсовке, а Ариша – настоящей девочкой, и эта полярность спаивала их намертво в цепкие объятия перед сном, после сказок, когда и планшет уже лежал на одеяле, и трехцветная кошка Зинаида Семеновна, умывшись, обхватывала лапами ножку пятилетней девочки. Без отчества в ее почтенном возрасте никак, смеялся отец. Зинаида Семеновна тоже терпела идеального ребенка и лежала без возмущений, когда в своих играх Ариша перематывала ее плотное туловище пеленкой.

После тех дней – ни у кого не получалось сказать «несчастный случай», «смерть», «похороны», и все пользовались местоимениями, жестами, взглядами и комками тишины в разговорах – оба они, и отец, и мать, словно договорились любить его еще сильнее. Отец часто предлагал гулять, мама – старательно готовила и скидывала ссылки на концерты. Как два бешено вращающихся раскаленных маховика, с которых облетела человеческая плоть. Мать, конечно, иногда дергало – то уголок рта, то взгляд соскальзывал в угол комнаты – и она замолкала. А отец стал больше времени проводить за компьютером. Однажды Макс увидел, как его подвозит к дому незнакомая женщина на красном миникупере. Молодая, какая-то вся на вид скрипучая, как кожа в этом же автомобиле – полная противоположность матери. Отец не жаловал личные авто и любил прогулки и велосипед. Макс долго анализировал увиденное и в конце концов решил ничего никому не говорить. Смутно он понял, что каждый забывается по-своему. И они продолжали его любить, неистово, маниакально, замазывая тщетно рваную дыру в памяти. Макс, впрочем, ни на секунду не забывал, что они помнят. А они – что он знает, что они помнят.

Баблюда жила через два квартала от школы, идти туда было от силы минут семь. Сначала залитый солнечным светом двор между тремя панельками, потом арка в сталинке, недлинный ряд магазинов и азиатских овощных палаток – и сразу ее дом, с символической, едва доходившей до колен изгородью вокруг чахлого палисадника.

Баблюда была бабушкой по отцу. Энергичная и сдержанная, не по-старорежимному эрудированная, колкая на язык, большая любительница кофе и сериалов. Год назад, после Ариши, она отплакалась, отряхнулась и встречала Макса как раньше, без причитаний и заискивающих взглядов, которые насквозь прожигали его дома. Макс с трудом понимал, кем Баблюда была раньше – кажется, служила на заводе в медпункте. Деда он не помнил – тот умер, когда Максу было три года. Но фотография, на которой они с бабушкой еще молодые и радостно улыбаются в камеру, всегда стояла на окне ее просторной кухни.

А еще раньше в этой квартире почти постоянно жила Ариша, которую бабушка регулярно забирала из детского сада. Она учила девочку вязать, и вместе они создали из разноцветной шерсти несколько кривоватых слонов, которые поселились на трюмо в прихожей.

Здесь каждый раз немного поднималось настроение – в сгнивших дворовых постройках и на заросшей мать-и-мачехой детской площадке Макс проторчал все свое детство. Сложенный из металлических прутьев шар, где они пацанами играли в «паука и муху», покосившаяся, с облетевшей краской ракета с отломанной горкой, трухлявый теннисный стол и несколько врытых в землю колес. Дальше был вход в подъезд с массивной дубовой дверью и уродливо врезанным квадратом домофона.

Баблюдин дом завораживал Макса с детства. Несуразная семиэтажка, не сталинка и не панелька, а какой-то индивидуальный проект для давно мертвой элиты, с высоченным потолками, гулким подъездом. Здание было выкрашено в грязно-розовый цвет снаружи и умиротворяюще-зеленый внутри.

Особенно Максу нравился лифт. Такого не было больше нигде. В просторной шахте между широких, закругленных лестничных маршей, двигалась старомодная решетчатая кабина, а сама шахта, прямо поверх убогой рабицы, была обтянута коробом с тысячами крошечных ромбиков толстого разноцветного стекла. На каждом таком ромбе кто-то очень старательный не поленился нарисовать грубоватыми, но точными мазками краски зверей, людей и существ, которые вроде бы и не существовали вовсе. Двух одинаковых персонажей в этой мозаике Макс не нашел ни разу.

Сама кабина была когда-то роскошной, с желтоватыми круглыми плафонами на потолке и металлической плашкой с истершимися кнопками и цифрами этажей. Цифры почему-то были римскими.

Плафоны уже давно не горели и рядом с ними местный ЖЭК вкрутил отдающую синевой длинную лампу дневного света. По странной логике старомодную консоль с кнопками убирать не стали, просто посадили рядом на саморезы новую, с кнопками из серого металла.

Макс задернул за собой тяжелую дверь и ткнул в кнопку пятого этажа. Вздохнув, лифт двинулся вверх, а мальчик нажал на старом нерабочем пульте несколько кнопок подряд – ему очень нравился звук, с которым они щелкали. IV, V, II, VII. Последовательность каждый раз была случайная. Предвкушая ароматы кофе и специй, которыми была пропитана кухня Баблюды, он закрыл глаза, а лифт завизжал старыми тросами.

визг тормозов удар металла о плоть три удара тела о что-то асфальт это асфальт почему кровь такая темная на асфальте не закрывай глаза тебе велели за ней следить куда ты смотрел куда почему закрыл глаза открой нельзя

Макс вышел из лифта и сразу надавил на кнопку звонка. Обычно на кухне у Баблюды работал небольшой телевизор – шел либо турецкий сериал (она со скорбью признавалась, что не может без этой дряни, как без эклеров, как без коньяка), либо документалка (их она смотрела внимательно, иногда хмыкая своим воспоминаниям, которые, очевидно, не стыковались с картинкой). Она не всегда слышала дверной звонок, приходилось нажимать несколько раз, выдавливая ритм, который бы диссонировал с бормотанием телевизора.

Прошла минута. Никто не шел.

Макс вздохнул и нашарил в кармане ключ.

Непонятно, была ли Баблюда дома. Обычно в квартире пахло едой, кофе, цветами (их она выращивала в палисаднике за домом). Еще тут всегда приятно пахло старой мебелью, но не сегодня – воздух был на удивление свеж, а откуда-то из глубины гигантской трешки тянуло сквозняком. Никакого кофе и цветов – только очень стойкий запах лекарств. На трюмо стояли разноцветные вязаные слоны. Разве их не забрали тогда?..

Сначала он увидел ноги. Они виднелись из прихожей, примерно от колен.