Дмитрий Воденников – Иван Бунин. Жизнь наоборот (страница 32)
Если в первом классе у него годовой балл по латыни и математике – «три», а по остальным предметам «четыре» и «пять», то в конце 1883–84 учебного года средний балл успеваемости 27/8, прилежание – «два», внимание – «три», манкировок – четырнадцать, а в третьем классе вообще учился два года.
Особенно его пугала математика, хотя чего там пугаться, складывай, отнимай, дели, умножай – даже когда потом пойдут всякие квадратные корни и степени, все равно можно с этими буковками и символами договориться, понять, что они там тебе щелкают, но нет: неуспехи именно в этом предмете особенно заметны.
9 мая (по старому стилю) 1885 года отец Бунина пишет в письме старшему сыну Юлию:
У милого Ванички идут экзамены. Три экзамена были из латыни, греческого и русского, теперь предстоит французский язык. Это все не страшно, но математика жестоко его пугает. Собственно, потому, что он был целый Великий пост в деревне, времени много ушло почти без занятий.
Отец даже хочет нанять ему репетитора.
И все-таки Ваничка одолеет эту напасть: экзамен по математике за третий класс маленький Иван Бунин через две недели сдаст успешно. Отцу Бунина, Алексею Николаевичу, наверное, тревожно видеть своего немного странного мальчика. Хотя он и сам тоже был сложный, непонятный, так, например, до тридцати лет он даже не знал вкуса вина, зато потом «стал пить и пил временами ужасно, хотя не имел, кажется, ни одной типической черты алкоголика, совсем не пил иногда по нескольку лет». («Я рожден как раз в один из таких светлых промежутков», – пишет Бунин.) «…и не соединял с этой страстью никаких других дурных страстей».
А мальчик растет действительно нервным. Все на него действует: новое лицо, событие или вдруг песню в поле запоют, или придет странник, расскажет необычные вещи. А за хутором прячутся таинственные лощины. И тут же кто-то вспомнит легенду о беглом солдате (он был едва живой от страха и голода), скрывавшемся когда-то в летних хлебах.
И предвечернее солнце смотрит в комнаты, а комнаты смотрят на вишневый сад на западе.
В некиим царстве, в некиим государстве жил-был богатый купец, именитый человек. Много у него было всякого богатства, дорогих товаров заморских, жемчугу, драгоценных камениев, золотой и серебряной казны; и было у того купца три дочери, все три красавицы писаные, а меньшая лучше всех; и любил он дочерей своих больше всего своего богатства, жемчугов, драгоценных камениев, золотой и серебряной казны – по той причине, что он был вдовец и любить ему было некого; любил он старших дочерей, а меньшую дочь любил больше, потому что она была собой лучше всех и к нему ласковее.
Это мать или дворовые рассказывают маленькому Ване «Аленький цветочек» – наверное, своими словами, на свой лад.
А он думает про поле, про мужицкие избы, к которым ходил днем, о том, как иногда стерег с детьми давно уже бывших крепостных скотину.
«Аленький цветочек» идет своим чередом, рассказывает о чудесах, о верности, о людской зависти. А Ванечка вспоминает, что сегодня говорил ему его воспитатель, престранный человек, «сын предводителя дворянства, учившийся в Лазаревском институте восточных языков, одно время бывший преподавателем в Осташкове, Тамбове и Кирсанове, но затем спившийся, порвавший все связи родственные и общественные и превратившийся в скитальца по деревням и усадьбам».
Тот тоже часто ему рассказывает свои бесконечные «сказки», верь в них, не верь, непонятно. Этот сын предводителя дворянства много чего видел сам, пока бродил по свету, да и без всяких скитаний может много чего рассказать: владеет тремя языками, неплохо начитан. Но что самое удивительное, он неожиданно привязывается ко всем этим сперва чужим людям и вызывает к себе обратную горячую любовь.
Он мгновенно выучил маленького Бунина чтению, причем по «Одиссее» Гомера, очень занимает его своими рассказами «то о медвежьих осташковских лесах, то о Дон Кихоте» (а мальчик, как все мальчики, бредит рыцарством, как же тут без Дон Кихота), но главное, бередит воображение ребенка даже не совсем иногда понятными, но такими важными и волнующими разговорами о жизни, о людях.
Он такая Феклуша из «Грозы» Островского, только с другим знаком: Феклуша темная, глупая, а воспитатель Ванечки – как очарованный странник, говорящий сразу на четырех языках.
А еще он играет на скрипке. Можно себе представить этот сильный и тонкий звук, перелив, тоску и радость. Рисует акварелью. (Куда он сгинул потом? Этот неназванный, а стало быть, безымянный для нас странный человек? Ушел потом от приютивших его людей дальше – по деревням и усадьбам? Заснул где-то под зимним забором, набравшись водки в каком-нибудь кабаке? Умер, как приживал, своей смертью когда-то потом, когда молодой Иван Алексеевич уже уехал?)
Неназванный воспитатель играет, потом пишет красками, а с ним и маленький Бунин иногда по целым дням не разгибается, тоже что-то рисует акварелью, «до тошноты насасываясь с кисточки водой, смешанной с красками», зато и запоминает на всю жизнь «то несказанное счастье, которое принес [ему] первый коробок этих красок: на мечте стать художником, на разглядывании неба, земли, освещения у [него] было довольно долгое помешательство».
Забавно, но именно безымянный воспитатель из автобиографической справки, написанной Буниным (на самом деле он никакой не безымянный: он Николай Осипович Ромашков, но в той справке Иван Алексеевич его почему-то никак не называет, а мне нравится эта игра, перетекание из неназванного в названное), и был тем двигателем, который вдруг заставил маленького Ваню писать.
Ромашков (какая цветочная фамилия: Васильков, Цветков, Левкоев) писал «сатирические вирши на злобы дня».
…и вот написал стихотворение и я, но совсем не злободневное, а о каких-то духах в горной долине, в лунную полночь. Мне было тогда лет восемь, но я до сих пор так ясно помню эту долину, точно вчера видел ее наяву. Вообще я много представлял себе тогда чрезвычайно живо и точно.
Впрочем, учит гувернер своего воспитанника так себе, чему попало и как попало. Из языков он предпочитает латынь – и вот Ванечка все зубрит и зубрит:
Но у Вани свои странности, свои белые цветы: года за два до поступления в гимназию (он поступил в десять лет) маленький Бунин испытывает вдруг одну сильную страсть – его зачаровывают жития святых.
В городе Патары жил один богатый человек, имевший трех дочерей. Когда дочери стали достигать совершеннолетия, торговые дела у этого богача сложились так неудачно, что он совсем разорился. Тогда у него зародился преступный план использовать красоту своих дочерей, чтобы добывать средства для пропитания. Святой Николай узнал о его планах и решил спасти его и его дочерей от такого позора. Подкравшись ночью к дому разорившегося купца, он бросил в окно мешочек с золотыми монетами. Найдя их, обрадованный купец выдал замуж свою старшую дочь, дав ей нужное приданое. Через короткое время святой Николай подбросил купцу второй мешочек с золотом, которого хватило на приданое второй дочери, и она также вышла замуж. Когда святой Николай подбросил в окошко третий мешочек для младшей дочери, купец его подкараулил. Упав в ноги святому Николаю, он слезно благодарил за спасение его семьи от страшного греха и позора. Устроив своих дочерей, купец через какое-то время поправил свои торговые дела и стал помогать людям, подражая своему благодетелю.
Это же почти «Аленький цветочек» – тоже три сестры, правда, все три благонравные, мешочки с золотом (откуда они у святого Николая? Впрочем, откуда у Чуда-юда, зверя лесного, чудища морского, такое богатство, тоже не до конца понятно)…
Зачарованный подвигами святых христиан, мальчик Ваня начинает истово держать пост и молиться.
Страсть эта, вначале сладостная, превратилась затем, благодаря смерти моей маленькой сестры Нади, в мучительную, в тоску, длившуюся целую зиму, в постоянную мысль о том, что за гробом. Излечила меня, помню, весна. Отзвуком этого осталось то упоение, с каким отдавался я иногда печали всенощных бдений в елецких церквах, куда водило нас, гимназистов, наше начальство, хотя вообще церковных служб я не любил. (Теперь люблю – в древних русских церквах и иноверческие, то есть католические, мусульманские, буддийские – хотя никакой ортодоксальной веры не держусь.)
Но этот маленький Бунин уже опять одним махом в коротком абзаце вырос, а наша задача идти вспять, и с каждой страницей это все сложней и трудней. Это как идти к сотворению мира – все больше темнот, пустой породы и мифов.
23
Маленький Бунин сидит в большой комнате в доме из бревен – где-то на хуторе в средней полосе России.
Одно окно этой комнаты выходит на юг, и комната днем залита солнцем, а другие два окна – на запад, там солнце только на закате, но и тогда сумеречно – под окнами вишневый сад (ви`шневый, как правильно, оказывается, надо ударять – тогда и чеховская пьеса в названии должна звучать по-другому).
В простенке стоит зеркало с длинной тумбой, из красного дерева, «туалет», а возле него – на полу – сидит ребенок трех лет. Ну или четырех – сейчас сквозь туман и не вспомнишь.
Ребенок в комнате один, и он невероятно счастлив.