Дмитрий Воденников – Иван Бунин. Жизнь наоборот (страница 23)
И сказал Господь киту, и он изверг Иону на сушу.
Но это Иону уже извергли на сушу, а Бунину (или его герою?) еще плыть и плыть.
И текут часы, час за часом, и даже кажется, что никогда уже не кончится эта мука качки, эта ночь и этот мрак, вой ветра, гудение сточной дыры, эти удары об корму и иллюминатор, завывание, шум и плеск, шипение – и снова «всё новые и новые удары то и дело налетающих откуда-то из страшной водной беспредельности волн».
И то ли Бунину, то ли его герою полуснится, полубормочется в голове, какое-то неполное забытье баюкает:
Бунин или герой его спрашивает сам у себя: «Как дальше? Ах да, вспомнил».
На самом деле это герой, а не Бунин, персонаж рассказа «Конец» лежит на нижней полке. Бунин с Верой Николаевной как-то умостились на верхней, одной.
В ее воспоминаниях есть режущая деталь:
Устроившись в каюте, я поднялась в рубку. Там сидят недовольные французы, они возмущаются, что на французском пароходе получили каюты русские.
Вот она – начавшаяся эмиграция. Они даже еще не успели доплыть до Европы.
А до этого была спешка и самое тяжелое утро в жизни.
Из города доносится пальба, прибегают люди с испуганными лицами, без вещей, вскакивают на пароход. У некоторых есть билеты, а у других ничего нет, они и не планировали, но «все побежали, и я побежал». Это паника. Она царит в городе уже со вчерашнего вечера.
25 января/7 февраля. ‹…› Прибывшие рассказывают, что стрельба на Софийском спуске уже, что с Херсонской уже нельзя добраться. Хороши бы мы были, если бы нас французы не погрузили вчера. Вероятно, многие останутся из тех, кто должен садиться на пароход сегодня и завтра ‹…›. Полдень, уже жутко оставаться в гавани, но мы не отчаливаем, все ждем французского консула Вотье. А снаряды уже рвутся вокруг. Стрельба в городе все усиливается и усиливается. Публику уже выгнали с палубы. Все лихорадочно ждут консула, а его всё нет и нет. Наконец, в час дня он приезжает на пароход. Сообщает, что английский консул бежал по Ришельевской лестнице в порт. И вот мы отшвартовываемся. Народу такая масса, что повернуться невозможно. Рассказов без конца. Многие бросили увязанные сундуки, только чтобы спасти свою жизнь. Многие по дороге растерялись с родными. Есть совершенно неизвестно зачем прибежавшие на пароход, неизвестно от чего спасавшиеся девицы – только заняли лишние места. У одной девицы тетка не знает, что она на пароходе. Воображаю, что она теперь испытывает, вероятно, думает, что ее подстрелили где-нибудь на улице ‹…›. Она прибежала в капоте и котиковой шубе ‹…›.
Страшный сон.
Это даже не Иона в чреве кита. Это Ноев ковчег.
В рассказе Бунина «Конец» эта параллель с Ноевым ковчегом, где по паре чистых и нечистых, еще явственней:
Я стоял на рубке над кают-компанией и с бессмысленной пристальностью следил за ним. Потом так же тупо стал смотреть на туманившийся на горе город, на гавань. Темнело, орудийная, а за нею и ружейная стрельба смолкла, и в этой тишине и уже спокойно надвигающихся сумерках чувствовалось, что дело уже сделано, что город сдался… В городе не было ни одного огня, порт был пуст, «Патрас» уходил последним. За рейдом терялась в сумрачной зимней мгле пустыня голых степных берегов. Вскоре пошел мокрый снег, и я, насквозь промерзнув за долгое стояние на рубке, побежал вниз. Мы уже двигались, все плыло подо мною, набережная косяком отходила прочь, туманно-темная городская гора валилась назад… Потом шумно заклубилась вода из-под кормы, мы круто обогнули мол с мертвым, темным маяком, выровнялись и пошли полним ходом… Прощай, Россия, бодро сказал я себе, сбегая по трапам.
В этом рассказе, как раз перед тем, как герой бодро сбежит по трапам, есть сильный эпизод («Ведь ты возьмешь меня туда, когда поднимется вода?» – строчка из стихотворения поэтессы нашего уже времени, покойной Елены Шварц, как нельзя точнее выражает этот ужас бегства – и ужас того, что ты не успеешь):
Все с жадным любопытством столпились к борту, уже не обращая внимания на стрельбу где-то совсем близко, автомобиль, охваченный петлей, покосился, отделился от земли и беспомощно поплыл вверх с криво повисшими, похожими на поджатые лапы колесами… Два часовых, два голубых солдатика в железных касках, стояли с карабинами на плечо возле сходней. Вдруг откуда-то появился перед ними яростно запыхавшийся господин в бобровой шапке, в длинном пальто с бобровым воротником. На руках у него спокойно сидела прелестная синеглазая девочка. Господин, заметно было, повидал виды. Он был замучен, он был так худ, что пальто его, забрызганное грязью, с воротником точно зализанным, висело как на вешалке. А девочка была полненькая, хорошо и тепло одета, в белом вязаном капоре. Господин кинулся к сходням. Солдаты было двинулись к нему, но он так неожиданно и так свирепо погрозил им пальцем, что они опешили, и он неловко вбежал на пароход.
Погрозить пальцем – и этот детский отчаянный жест остановит двух голубых солдатиков.
…Какие-то две певички, не к месту нарядные, смеются над своим нечаянным путешествием, как над забавным приключением. У них нет ни денег, ни вещей, ни теплой одежды, ни даже смены белья. Страшно себе представить их дальнейшую судьбу. Где они сгинули? В каком порту?
У Тэффи был страшный рассказ о таком же бегстве. Она его назвала «На скале Гергесинской»:
Их немного, этих беженцев из Совдепии. Маленькая кучка людей, ничем между собою не связанных, маленькое пестрое стадо, сжавшееся на скале для последнего прыжка. Разношерстные и разнопородные существа, совсем чужие друг другу, может быть, искони по природе своей взаимно враждебные, сбились вместе и называют себя общим именем «мы». Сбились без цели, без смысла. Как случилось это?
Вспоминается легенда страны Гергесинской. Вышли из гробов бесноватые, и Христос, исцеляя их, вогнал бесов в стадо свиней, и ринулись свиньи со скалы и перетонули все.
На востоке редко бывают однородные стада. Чаще – смешанные. И в стаде свиней гергесинских были, наверное, кроткие, испуганные овцы. Увидели овцы, как бросились взбесившиеся свиньи, взметнулись тоже.
– Наши бегут?
– Бегут!
И ринулись, кроткие, вслед за стадом и погибли вместе.
Возможно, если подслушать, мы бы услышали вопрос во время этой бешеной скачки: «Зачем мы бежим?» И ответ: «Все бегут».
И многим не нравятся их соседи. Но бег такой быстрый, что его остановить невозможно. Кто-то действительно бежит от большевиков, от их террора, а кто-то просто бежит.
Бегут. Терзаются, сомневаются и бегут. И рядом с ними, не сомневаясь ни в чем, подхрюкивают спекулянты, бывшие жандармы, бывшие черносотенцы и прочие бывшие, но сохранившие индивидуальность, прохвосты.
И дальше у Тэффи – самый сильный момент этого рассказа:
И есть нежные, которые могут с тою же радостью и тем же вдохновением отдать жизнь за прекрасное и единое, но только без трам-та-ра-рам. Молитвенно, а не барабанно. От криков и крови весь душевный пигмент их обесцвечивается, гаснет энергия и теряются возможности. Увиденная утром струйка крови у ворот комиссариата, медленно ползущая струйка поперек тротуара перерезывает дорогу жизни навсегда. Перешагнуть через нее нельзя. Идти дальше нельзя. Можно повернуться и бежать. И они бегут. Этой струйкой крови они отрезаны навсегда, и возврата им не будет.
И потом, когда сбилось пестрое стадо на Гергесинской, когда приготовилось для последнего прыжка, тогда, пишет Тэффи, мы и видим, какое оно маленькое. Его можно было пристроить всё в какой-нибудь небольшой ковчег (опять этот ковчег) и отправить в море. «А там семь пар нечистых пожрали бы семь пар чистых и тут же сдохли бы от объедения».
И души чистых плакали бы над мертвым ковчегом:
– Горько нам, что постигла нас одна судьба с нечистыми, что умерли мы вместе в ковчеге.
Да, милые мои. Ничего не поделаешь. Вместе. Одни – оттого, что съели, другие – оттого, что были съедены. Но «беспристрастная история» сочтет вас и выведет в одну цифру. Вместе. «И бросилось стадо со скалы и перетонуло все».
Может быть, и права Тэффи, и было там много «нечистых», но всё же в этом стремительном бегстве, на том пароходе, где плыл и Бунин с женой на одной верхней полке (а его герой – повезло – на нижней), было так много настоящих беженцев, бегущих «уже давно, из города в город», и, наконец, «добежавших до последней русской черты».
…И вот плывет Бунин во чреве своего кита, плывет в трюме последнего Ноева ковчега и думает: как все теперь прежнее далеко и ненужно уже. И грустно немного, и жаль себя, и еще чего-то жаль, но потом сразу мысль: ну и бог с этим. И опять наплывают обрывки стихов, про роскошный холод и сад, и клонит в сон, и все скрипит и борется, чтоб потом опасть звуком стекающей бурлящей воды – и там за окном, и тут – в виде захлебывающегося умывальника.
И вдруг как очнулся Бунин (или его герой?). Так вот, что это: я в Черном море. На чужом пароходе. Зачем-то плыву в Константинополь. России – конец. И всей моей прежней жизни – конец.
…Даже если и случится чудо и мы не погибнем в этой злой и ледяной пучине! Только как же это я не понимал, не понял этого раньше?
17
А в Одессу 21 мая 1918 года Бунин и Вера Николаевна выехали из Москвы в санитарном вагоне вместе с пленными немцами. Где-то читаю: «Поезд шел с вооруженной охраной, весь затемненный, мимо таких же затемненных станций». Сразу представляешь себе один вагон, но это не так. Буниным предоставили «купе в санитарном вагоне, где находилась столовая для медицинского персонала и купе доктора».