Дмитрий Воденников – Иван Бунин. Жизнь наоборот (страница 21)
Мне особенно жаль почему-то сейчас даже не его уничтоженных черновиков (в конце концов, такая его воля, нечего нам туда лезть), а еще в России собранных фольклорных записей, которые, скорее всего, погибли во всех этих социальных пожарах. Русские частушки, пословицы, поговорки. Причем он искал их не только в книгах, но и записывал из первых уст. Та давнишняя его коллекция была огромной: одиннадцать тысяч образцов.
В деревнях знали об этом увлечении барина и иногда приносили ему то поговорку, то присловье, то частушку. Был даже один мальчик пяти-шести лет, которому Бунин обещал за каждую находку давать пятак. Надо сказать, по тем временам достаточно большие деньги. «И вот он частенько прибегал ко мне и приносил что-то, – писал Бунин. – Сдавалось мне, что половину он сам сочинял, но до чего парень был талантливый!»
И вот это все погибло. Распылилось, пошло на самокрутки. Но забавно, что даже сконструированные, специально написанные в Советском Союзе якобы народные частушки (так люди не поют, об этом люди не поют – народ же не дурак) он тоже как бы «собирал», сразу запоминал.
Когда на нобелевские деньги он купил громадный приемник «Дюкрете» (а вот и еще одна нам обещанная скрытая рифма), то часто настраивался на московскую волну (чтобы, видимо, подпитать свою ненависть) и иногда, отложив работу, сбегал вниз в столовую, служившую гостиной, чтоб с комическим видом выкрикнуть только что услышанное по радио:
…Но справедливости ради после окончания Второй мировой – Бунин уже не был так непримиримо настроен к советской державе. Сохранял отстранение, но былой ненависти уже не было.
Оказывается, Бунин много читал из тех новинок, которые выходили в России. Например, он любил Паустовского. И – а это вот уже совсем удивительно – восхищался поэмой Твардовского «Василий Теркин».
У Л.Ф. Зурова в дневнике за 8 июля 1960 года есть запись-воспоминание о чтении Буниным «Василия Теркина»:
В тот год Иван Алексеевич был болен, лежал в постели. Медленно терял силы, но голова его была на редкость ясна. Обычно я брал на просмотр новые повести, романы и сборники стихов в «Доме книги». Мы были бедны. Покупать не могли. В «Доме книги» я увидел книгу Твардовского. Попросил ее одолжить на несколько дней. Начал читать ее в магазине, потом читал ее на бульваре Сен Жермен. Читал и в метро. Был в полном восхищении (а солдатскую жизнь я знаю). Вернувшись домой, я передал книгу Ивану Алексеевичу.
– Что это с вами? – спросил он. – Отчего вы пришли в необыкновенный восторг?
– Прочтите, Иван Алексеевич.
– Ерунда, – недоверчиво сказал он, махнув рукой.
Он устал от литературной тенденциозности и фальши; раскрывая книгу, обычно махал рукой:
– Посмотрю.
Через десять минут он позвал меня к себе и, приподнявшись, держа книгу в руках, воскликнул:
– Да что же это такое! Настоящие стихи!
Он читал отрывки вслух и говорил:
– А здесь как сказано. Поэт! Настоящий поэт!
При встрече с чужим даром Бунин как будто ожил. Это даже можно назвать изумлением. Он, более того, захотел делать пометки, но делать этого было нельзя: мы помним, что книгу надо было возвращать.
Как человек, долго собиравший фольклор, он не мог не заметить: труднейшее дело говорить солдатским языком, очень легко начать фальшивить. А тут ни одного срыва.
Настоящая поэзия, такая удача бывает редко. Какие переходы. Талантлив. Подлинный солдатский говор. А для поэта это самое трудное.
Потом стали говорить, что эмигрантские поэты не смогут этого оценить: там в большинстве своем у них головное, поддельное – ему не нравилась лишняя изысканность.
В чем прелесть книги Твардовского. Да и откуда им знать? Разве они переживали что-либо подобное! Ведь они ни народа, ни солдатской речи не слышат. У них ослиное ухо. О русской жизни не знают и знать не хотят, замкнуты в своем мире, питаются друг другом и сами собою.
Об этом, вторя Бунину и, вероятно, не зная мнения старшего товарища, говорил и поэт Борис Поплавский:
Новая эмигрантская литература, та, что сложилась в изгнании, честно сознается, что ничего иного и не знает… Не Россия и не Франция, а Париж ее родина…
Видимо, против этого восстает и сам Бунин. «Ослиное ухо» ему нестерпимо.
Вот вы услышите, скажут: ну, что такое Твардовский. Да это частушка, нечто вроде солдатского раешника. А ведь его книга – настоящая поэзия и редкая удача! Эти стихи останутся. Меня обмануть нельзя.
И вот он лежит и смеется, удивляется легкости чужого поэтического языка. Даже не дает книгу Вере Николаевне. Но уговор дороже денег – и вот книга опять отправляется в магазин.
…Моя подруга, которой я отправляю новые страницы книги по мере их написания, присылает мне электронную записку (как же изменилось время: раньше эту записку принес бы мифический на́рочный, если бы мы жили в заповедные дореволюционные времена, или она пришла бы советским письмом, или отстукалась вневременной телеграммой); в записке сказано: «Я прочитала, у меня странное чувство возникает почему-то. Чем больше читаю – тем больше тревоги какой-то за Бунина. Словно действительно, конец – это только начало».
И с той стороны жизни – пустота, и с этой – темнота. И в середине – сплошные концы и катастрофы. Эмигранты первой волны это должны были, наверное, сильно чувствовать.
Это стихотворение Георгия Иванова позволит нам потом перескочить в нашем обратном отсчете к бунинскому отъезду из России, который, как и для многих, стал неотменимой вехой – до и после. Между «до» и «после» помещается «никогда». И поэтому никто нам не поможет. И поэтому даже не надо помогать. (На самом деле надо, надо.)
Георгий Иванов возник тут неслучайно.
Иванов – первый поэт эмиграции, Бунин – первый прозаик. Но разногласия между ними были, и, кажется, они были принципиальными.
Познакомились они друг с другом в 1926 году на юбилее Бориса Зайцева. Об этом вспоминает поэтесса и романистка Ирина Одоевцева в своей книге мемуаров «На берегу Сены». У нее, кстати, есть любопытное замечание, к нашей истории отношения не имеющее, но уж очень оно смешное, точное.
Не из скромности или застенчивости – в те годы я была гораздо самоувереннее, чем сейчас, ведь я (может быть, и не по заслугам) была очень избалована успехом. Волновалась я, как всегда, перед знакомством с большим поэтом или писателем оттого, что они все своим внешним обликом разочаровывали меня. Исключение из этого правила составляли только Ахматова и Блок. Все остальные, включая и Алексея Толстого, и Марину Цветаеву, с которой я познакомилась в Берлине в двадцать третьем году, с первого взгляда заставляли меня пожалеть, что я с ними встретилась – ах, лучше бы я их не видела совсем!
Иванов и Бунин об очном знакомстве не пожалели.
Впрочем, сперва оно было вполне светским. Что неудивительно: в 1930 году Иванов публикует ироническую заметку в журнале «Числа». Заметка имеет название «Чья бы корова трещала».
Иванов пишет там:
Настаиваем, что именно так надо выражаться, если не желаете заслуживать справедливого обвинения в покушении на русский язык и в подрытии священных устоев. Правда, прежде было принято думать, будто бы коровы мычат, но ныне вполне выяснилось, что это просто пошлая выдумка коверкающих родную речь инородцев и лиц податного сословия. Сомневающихся отсылаем к собранию стихов почетного академика и потомственного дворянина И.А. Бунина, где ясно сказано: В кустарнике трещат коровы / И синие подснежники цветут.
Георгий Иванов до революции входил в Цех поэтов, а с легкой руки Гумилева там было принято невысоко ценить поэзию Бунина.
Конечно, тон этой заметки можно списать на сознательную провокацию, но в чем-то это было именно реальным отношением Иванова к стихам Ивана Алексеевича. Бунина слова Иванова, конечно, задели. Но уже через полгода Иванов присылает мэтру свой новый сборник «Розы» (какое сознательно «неудачное» название), и Вера Николаевна записывает в дневнике 8 марта 1931-го:
Георгий Иванов прислал свои «Розы», два экземпляра. Кажется, Гиппиус с Мережковским преувеличивают в нем поэта. Все у него перепевы. Да и нельзя не переоценивать круговой поруки. Он ее, она – его. Он приводит их мысли – значит, большой поэт! Груб Осоргин, но во многом прав – кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку, но, вероятно, это было испокон веку и будет до конца его, таково человеческое сердце, и напрасно все сваливают на эмиграцию. Что было с Андреевым, Горьким… Арцыбашевым. Что писали о них критики их, но никто не устоял перед лицом времени, а потому, пожалуй, пусть хвалят. Хуже, когда ругают, так как портится печень у писателя, поэта физически, и возникает злоба душевно.
Наверное, так думает и сам Бунин, однако и Верой Николаевной, и им самим «Розы» внимательно прочитаны. А там было что читать. Лучший, «второй», настоящий Иванов.
Что там было еще, кроме уже возникшего выше «Хорошо, что нет царя»?
Например, вот это: