Дмитрий Витер – 23 рассказа. О логике, страхе и фантазии (страница 45)
Маша оторвала мою руку от передника и тихо прошептала:
— Перед тем, как исчезнуть, начал заговариваться. Думал, что он в фильмах своих. Я думала, пил он, только не пахло от него совсем. Лишь на экране и вижу его теперь.
И она убежала на кухню.
В тот же день я приехал на квартиру к Любе. Листья давно опали, и ее окно виднелось, как на ладони — там горел свет. Исполненный надежд, я взлетел по лестнице, но обнаружил в квартире других жильцов — бедную пару студентов. Про Любочку они ничего не знали, но предложили мне брошюру с заголовком «Долой салонное искусство». Я отказался.
Старик-хозяин с сальными глазками заявил, что Люба приезжала пару недель назад, забрала вещи и уехала, а куда, ясное дело, не сказала. Помявшись для виду, старикашка дал мне понять, что Любочка оставила письмо. Заплатив мздоимцу, я получил конверт, подписанный ее рукой.
Когда я дочитал записку, мои пальцы похолодели, словно фамилия Любочки наконец-то оправдала свой смысл. Она уехала и даже не попрощалась со мной. Так могла поступить героиня ее фильмы, но не Любочка.
Я ехал домой на трамвае, уставившись в грязное окно. Стояли морозы, с неба летели густые хлопья снега — на улицах в железных бочках горели костры: нищие жгли мусор. Где-то слышался звон битого стекла.
«Долой господ!» — прочел я на одной стене, проезжая мимо рабочего квартала.
«Я люблю Любу Холодную!» — увидел я на другой.
— Я тоже… — прошептал я.
За зиму на экраны один за другим вышли новые фильмы с Любой Холодной: «Внуки столетия», «Правда дешевой ненависти», «Первый фокстрот». Все они имели бешеный успех. Витольда оттеснили на роли второго плана, и теперь в каждой фильме у нее появлялся новый партнер. Зрители шли смотреть на нее — и неважно, кто делил с ней экран. Во всех фильмах Люба играла один и тот же сюжет — коварное обольщение, разрушительное богатство, наказуемый порок. Несмотря на это, она словно оставалась незапятнанной — своих роковых красавиц она играла, будто приносила себя в жертву, и шла на гибель с высоко поднятой головой, превращая дешевую салонную мелодраму в истинную трагедию.
Я выбивался из сил, аккомпанируя ее светлому образу на экране каждый день бессчетное число раз. Я стал играть хуже, сбивался, терял чувство ритма. К моему негодованию, публика словно не замечала этого. Я мог исполнять одну и ту же дребедень, молотя по клавишам как попало, а зрители все равно продолжали бы идти, чтобы посмотреть на Любовь Холодную.
На годовщину нашего первого свидания, не в силах терпеть разлуку с Любой, я напился в ресторане и проснулся только ближе к полудню следующего дня, пропустив утренние сеансы. Когда я прибежал в зрительную залу, кассир не пустил меня. Через его лысую голову я увидел, как на пианино беззастенчиво фальшивит прыщавый парнишка из «Красы Новограда». Над его головой размытая, как призрак, — без очков терялся триразмерный эффект — висела фигура моей любимой.
Больше я не мог терпеть. Я отправился на вокзал и купил билет на поезд до Фильмаграда.
Многие думают, что Фильмаград — место, где никогда не прекращается праздник, по улицам бродят актеры и, улыбаясь, раздают автографы, а из окон льется музыка лучших таперов. Этот образ поддерживают газеты и досужие сплетни, но я ничуть не удивился, когда увидел из окна поезда большую фабрику с серыми стенами — ничуть не ярче и не привлекательнее, чем Черные Шахты или Сталелитейный завод. Разве что не хватало труб с клубами черного дыма.
Я вышел на платформу в шумящей от возбуждения толпе мужчин и женщин, приехавших на фильмапробы. У меня не имелось никакого определенного плана, но если Любу прятали где-то здесь, я хотел найти ее, чего бы мне это ни стоило.
Нас разделили на две группы — женщины ушли по одному коридору, а я вместе с мужчинами направился по другому. Мы вошли в большую залу, где повсюду были расставлены скамейки, фонтанчики с питьевой водой, столики с газетами и урны для курильщиков.
— Господа, прошу вас, располагайтесь. Ожидайте инструкций, — сказал распорядитель и вышел.
Мужчины разбрелись по зале, наполнив воздух басовыми нотками разговоров и сигаретным дымом. Я растерянно бродил среди скамеек, оглядываясь по сторонам. Странное место — будто вокзал без железной дороги. О чем-то подобном говорила Люба. Это тоже часть фильмапробы, но что именно требуется от кандидатов?
На мгновение меня будто ослепил луч зеленого цвета — словно шальной мальчишка запустил мне в лицо солнечным зайчиком. Я постарался найти источник света, обойдя залу по периметру. Когда луч снова ослепил меня, я успел засечь его происхождение — под самым потолком висел черный шар, как всевидящий глаз. Мне стало неуютно.
Осторожно подойдя к двери, за которой исчез распорядитель, я замер, дождался, пока зеленый луч снова скользнет по моему лицу, а потом быстро выскочил за дверь.
Я оказался в длинном коридоре со множеством дверей. Мне ничего не оставалось, как пойти наугад. Проходя мимо, я прислушивался. За некоторыми дверями не слышалось ни звука, за другими слабо играла музыка фильмы, один раз я услышал взрыв хохота — как будто зрители смотрели комедию. Наконец, за одной из дверей до меня донесся глубокий, властный голос:
— «В поисках любви», сцена двадцать три. Мотор!
Я осторожно приоткрыл дверь и вошел в комнату.
Я полагал, что окажусь на съемочной площадке, — увижу декорации модного салона или меблированных комнат, затеряюсь среди наряженных в тяжелые платья актрис и актеров во фраках. Я надеялся даже увидеть самого Жоржа Мабузе, отдающим команды, стоя за фильмакамерой, а если мне совсем повезет, то, возможно, я встречу Любу, и мне удастся поговорить с ней.
Вместо этого я оказался в белесом тумане. Двигаясь на ощупь, я углубился в белизну, ожидая, что отдавший команду голос прозвучит еще раз.
Мимо меня скользнула смутная тень. Я никогда не считал себя суеверным человеком, но мне стало жутко, как будто я угодил в подземелье призраков. Теней становилось больше — они двигались вокруг меня, сгущались, их формы походили на человеческие фигуры. Я пытался вглядеться в лица, но те оставались размыты, будто я силился разглядеть фильму без триразмерных очков.
Я нащупал в кармане мои таперские очки и надел их.
В тот же миг туман вокруг рассеялся, и я оказался на балу. У стен робко ожидали барышни, по зале кружились пары. Моя одежда выглядела слишком неподобающе к такому случаю, так что я чувствовал себя так, будто оказался голым на людях. Однако никто не обращал на меня никакого внимания.
В другом конце зала я увидел Витольда Чардынина — как и я, он слонялся по зале без пары, словно кого-то искал. В жизни он оказался куда меньшего роста, чем выглядел на экране.
— Господин Чардынин! — закричал я, смирившись с тем, что испорчу невидимому режиссеру сцену.
Ведь если актер жив и здоров, все мои опасения нелепы.
Витольд не ответил, продолжая свои поиски. Теперь он двинулся прямо мне навстречу.
— Господин Чардынин! — повторил я. — Тысяча извинений, но я…
Чардынин прошел сквозь меня — только по глазам резанул зеленый луч.
Я потерял дар речи, словно стал одним из полноправных участников немой фильмы. Что я видел? Призрака? Иллюзию? Или… Только сейчас до меня дошло, что актер был черно-белым — как и все остальные люди в зале.
Я бросился за тенью Витольда. Он нашел того, кого искал, протягивая руку девушке в толпе. И я видел, кому.
У стены, скромно потупившись, стояла Люба в бальном платье. Она была невероятно хороша собой, и даже подведенные тушью глаза, делавшие ее лицо похожим на кукольное, ничуть ее не портили. Черно-белая Любовь Холодная.
Весь мир вокруг меня погас, и я провалился в кромешную тьму. В черноте всплыли нестерпимо яркие белые буквы: «Позвольте пригласить вас на танец!»
Потом слова исчезли, и зала вернулась. Люба взяла Витольда за руку, они шагнули прямо на меня… и прошли насквозь, одарив зеленой вспышкой.
Я сдернул очки, обернулся, но увидел лишь тени, тающие в тумане.
Кто-то схватил меня за руку и дернул в сторону. От неожиданности я заорал и уронил очки.
Меня выволокли из залы, и я снова оказался в коридоре. Подслеповато щурясь, я увидел рассерженного распорядителя:
— Потрудитесь объяснить, сударь, что вы здесь делаете? — зашипел он. — Сюда нельзя посторонним!
— Простите меня, пожалуйста… — я мучительно силился придумать причину моего побега. — Я… я искал уборную.
— Что вы видели?
— Я… только туман, клянусь вам. Только белый туман!
Распорядитель окинул меня ледяным взглядом с головы до ног. Не увидев на мне триразмерных очков, он немного расслабился.
— Следуйте за мной!
Я засеменил за ним и вскоре оказался в зале, где раньше ждали другие мужчины. Теперь здесь никого не осталось. Дымились в урнах непогашенные сигареты. Шелестели на скамейках растрепанные газеты. Тихо журчали фонтанчики с водой.
— Фильмапробы закончены! — сердито прошипел мне в ухо распорядитель. — Вы изволили все пропустить! Немедленно отправляйтесь…