Дмитрий Витер – 23 рассказа. О логике, страхе и фантазии (страница 36)
— Я скажу тебе, что мы сделаем, Сэмми, — сказал Теодор. — Ты получишь мои деньги. Не все, но гораздо больше, чем ты заслуживаешь. Щедрое наследство отца, все живы, никакой полиции. Марта останется жить здесь. А ты… я больше никогда не хочу тебя видеть.
Сэмуэль не мог поверить своим ушам. Он недоверчиво нахмурился:
— Отдашь мне деньги? Что, черт побери, в тебе изменилось, папаша?
Теодор ухмыльнулся и погладил Марту по руке.
— Лучше тебе этого не знать, сынок. Ты слишком невинен. А теперь убирайся и закрой за собой дверь.
Сэмуэль еще несколько секунд смотрел то на отца, то на Марту. В его глазах то вспыхивал, то угасал огонь. Марта узнала эту внутреннюю борьбу — она часто видела то же самое в собственном отражении в зеркале. Готовность убивать.
Спустя бесконечно долгую минуту Сэмуэль опустил глаза и вышел из комнаты.
Утром Марта и Сэмуэль зарыли в саду труп Генри О'Бри. Белый пар вырывался у них изо рта. Бакли-младший старался не смотреть ей в глаза; когда они сбрасывали тело в яму, их пальцы случайно соприкоснулись, и он вздрогнул, как ужаленный. Закончив работу, они постояли у неприметной могилы, тяжело дыша, а хлопья первого снега падали им на плечи и на развороченную землю. Потом он уехал, и Марта Эндрюс никогда больше не видела Сэмуэля Бакли.
Марта поставила лопату в сарай, тщательно вытерла руки и поднялась к Теодору. Он ждал ее, откинув одеяло.
Спустя три года, душным летним вечером, Марта поняла, что сегодняшний раз будет последним. Теодор стал совсем плох — под Рождество врачи обнаружили у него лейкемию, и за полгода он превратился в тень самого себя. Старик почти не говорил, но Марта все читала по его глазам.
Голубоватое свечение у него изо рта стало таким же ярким, как пламя свечи, — Марта просто не могла поверить, что кроме нее этого никто не видит. Эта свеча догорала, готовясь отбросить перед исчезновением последний ослепительный отблеск.
Марта легла рядом с ним и нежно погладила его волосы и бороду. Ее руки привычно скользнули на его шею и замерли. Теодор посмотрел ей прямо в глаза и кивнул.
Марта сомкнула кисти и припала к его губам. Теодор затрясся, как всегда делал в экстазе удушья. Его тело напряглось и забилось в конвульсиях. Марта почувствовала, как поток света заполнил собой все пространство, унося их обоих из мира, полного скорби и разочарования.
Она провела его до самого порога темноты по светящемуся коридору. Их души сплелись на самой границе, и сейчас она должна была его отпустить. В последний раз.
Вместо этого Марта крепче обхватила тело Теодора на кровати, а там, в небытии, ее душа обвила его душу. Они шагнули за порог вместе.
Пока они растворялись в темноте, Марта успела подумать, что без яркого света, который оставался позади, тьма не казалась бы ей такой бездонной.
Синее конфетти прибоя
— Папа, не трогай! — предостерегающе крикнула Соня.
Андрей отдернул руку, но не успел — краб размером с его ладонь тяпнул за палец плоской клешней и тут же засеменил по песку к полосе прибоя.
— Ай! — Андрей затряс пальцем: на тонком, как от пореза бумагой, разрезе выступила капелька крови.
Он инстинктивно прижал палец к губам, и вид у него при этом, видимо, был такой растерянный, что Сонька расхохоталась:
— Я же тебе говорила, не трожь! Он маленький, а ты вон какой! — и тут же участливо добавила. — Больно?
Андрей замотал головой и улыбнулся. Все в порядке.
Сонька удовлетворилась этим и снова побежала к воде: с разбегу влетела в набегающую волну, отскочила с визгом, когда брызги обдали ее худые загорелые ноги, запрыгала, смеясь и бормоча какие-то особые, июльские, беззаботные слова, которые знают только одиннадцатилетние девчонки, у которых есть и папа, и море, и солнце. Ее белый сарафан развевался на ветру.
Андрей вытянулся на жестком полотенце и посмотрел в небо: солнце казалось ослепительно ярким кружком, приклеенным на голубую бумагу. Он закрыл глаза и прислушался к шелесту волн, к смеху Соньки, к шуму деревьев, обступивших зажатый скалами пляж. Ветер усилился, и ветви шептали, шуршали. Ему вспомнился старый фильм про космонавтов, которые от тоски по дому приклеивали полоски бумаги к центрифуге — те шелестели, напоминая шорох листвы. Успела Сонька увидеть это кино? Вряд ли. Тем удивительнее, что сделала она то же самое.
Андрей раскрыл глаза и сел. Солнце действительно было белым кружком — если прищуриться, становилось видно, что кружок вырезан далеко не идеально — наверное, Соня спешила, когда делала его. Лес за спиной шумел бумажной листвой.
Маленький краб, все еще снующий по берегу, был крохотной фигуркой-оригами.
— Папа, смотри, как я умею! — радостно заорала Сонька и, зачерпнув руками воду, подняла вверх тучу брызг. Та разлетелась по ветру ворохом бело-синего конфетти. Словно кто-то засунул в самый надежный шредер гору документов сначала синего, а потом белого цветов и потом засеял разноцветной крошкой целый мир — синее конфетти стало морем, а белое — песком. Где-то в вышине бумажным самолетиком пролетела чайка.
Андрей взглянул на часы — его время здесь скоро закончится. Сонин врач установил таймер ровно на полчаса, а значит, пора попробовать еще раз.
— Соня!
Та перестала прыгать, словно по тону поняла, что сейчас придется прощаться.
Андрей подошел к ней, по щиколотки утопая в клочках разноцветной бумаги, присел и обнял ее за плечи. Дочка посмотрела на него не по-детски серьезно. Ветер развевал ее волосы и выдувал запутавшееся конфетти.
— Папа! Пойдем со мной. К маме. Пожалуйста.
Андрей сжал губы и почувствовал, как пульсирует болью порез на пальце. Если бы все в мире можно было исправить, просто наклеив пластырь на больное место…
— Соня… Доченька… — все заранее подготовленные слова куда-то затерялись, и ему хотелось только одного — схватить ее в охапку и вытащить отсюда, из этого прекрасного бумажного мира, так похожего на страницу из ее любимых книжек-раскладушек. Откроешь — и вверх поднимаются две гряды скал, белый пляж, картонная стена деревьев…
— Папа! — нетерпеливо затараторила она. — Ну пойдем! Пойдем же!
Соня схватила Андрея за руку и буквально потащила вглубь. Андрей оступился, широко шагнул вперед и почувствовал, как сразу провалился в синее конфетти по пояс.
Он рванул дочку на себя.
— София! Послушай меня! Мы должны… Ты должна…
Краем уха он услышал шуршащий нарастающий гул, будто на него надвигалось целое цунами из бумажных обрывков. Сейчас все закончится.
— София… Я должен тебе сказать… Мама… Она…
Дочка отпустила его руку, еще раз внимательно посмотрела на него и нырнула в синий ворох.
— София!!!
Его голос потонул в бумажном реве. Мир складывался пополам. Скалы схлопывались и опускались. Деревья ложились набок. Море поднялось вертикально, а небо с приклеенным солнцем обрушилось на него.
Наступила темнота.
Как всегда, из небытия его выдернул равномерный писк.
Бип.
Бип.
Бип.
Андрей разлепил глаза, чувствуя, как ноют виски от плотно приклеенных датчиков.
— Как она, доктор? — выпалил он нетерпеливо. — Она не?..
Писк приборов ответил на его вопрос раньше, чем прозвучали слова:
— Нет, Андрей. Мне очень жаль.
Сергей Петрович, совсем не похожий на врача, осторожно отсоединял датчики. Он больше походил на Сониного учителя по музыке — у него были длинные пальцы пианиста, растрепанная шевелюра и внимательные добрые глаза — а еще он оказался единственным человеком в больнице, кто выслушал Андрея. Если не поверил, то хотя бы не поднял на смех. А сейчас даже старался помочь.
— Доктор! У меня почти получилось! — Андрей резко встал с кушетки. — Смотрите, я порезал палец. Там!
Он показал порез. Врач похлопал его по плечу и кивнул.
— Андрей… Я верю в то, что Соня может на некотором уровне слышать вас и чувствовать. Я очень надеюсь, что наши опыты в один прекрасный день помогут ей. Но… Вы порезали палец сегодня утром, когда читали ей… Этот мир, который вы видите… Это только ее фантазия. Или ваша общая.
Андрей недоуменно посмотрел на палец. Ранка казалась такой свежей, а пульсирующая боль — такой острой. Он рассеянно взглянул на любимую Сонину книжку-раскладушку, лежащую рядом на стуле. А потом на дочку.
Соня лежала на соседней кровати, так же опутанная датчиками, — Сергей Петрович осторожно отсоединял их своими длинными пальцами. Глаза ее были закрыты, она дышала ровно и размеренно. Спящая красавица, оставшаяся в своем волшебном бумажном мире.
— Ну, вот и все, — доктор убрал провода в коробку, взглянул на показания мониторов у изголовья кровати и пожал Андрею руку. — Завтра продолжим.
— Я могу еще немного побыть с ней?
— Конечно.
Доктор вышел, неслышно прикрыв за собой дверь. Андрей пододвинул поближе стул, положил книжку рядом с дочкой, сел и взял ее за худенькую руку.
Теперь он мог открыть ей то, что не успел в гипнотическом сне.