Дмитрий Витер – 23 рассказа. О логике, страхе и фантазии (страница 34)

Сэмуэль будто чувствовал нетерпение Марты. Он перестал шутить с ней и несколько раз заводил разговор о том, кто тот странный рыжий парень. Марте удавалось уйти от ответа, но она понимала, что в доме Бакли долго оставаться ей нельзя.

Удобный случай представился совсем скоро. Теодор и Сэмуэль снова повздорили из-за денег, после чего старику стало хуже. Прибывший из города врач распорядился поставить ему капельницу. Больной впал в полузабытье и иногда звал свою покойную жену.

В тот же вечер Сэмуэль уехал из города по делам, сказав, что вернется завтра. Теперь она осталась с Теодором одна в доме. Решетки на окнах первого этажа и крепкие засовы гарантировали, что ее никто не потревожит — включая рыжего медбрата.

Сиделка вошла в комнату Теодора около полуночи, держа в руке наполненный шприц. Свет она не зажгла, но комнату и так освещала луна. И не только.

Голубоватое сияние изо рта старика стало интенсивнее, словно он предчувствовал свою скорую кончину. Приблизившись, Марта втянула воздух, широко раздувая ноздри, как собака, берущая след. Да, все правильно. Сейчас или никогда.

Она поднесла шприц к капельнице, когда Теодор Бакли открыл глаза, сверкнувшие в лунном свете.

— Что… — вскрикнул он и попытался привстать.

— Тихо, тихо, Тедди! — замурлыкала Марта, стараясь не показать, что сердце у нее затрепыхалось, как у пойманного в капкан зверька. — Я лишь даю тебе лекарство.

— Черта с два! — прошипел Бакли и вырвал трубку капельницы из вены. Несколько капель крови — в свете луны кажущиеся чернильными пятнами — упали на простыню.

— Я сказала — тихо! — крикнула ему Марта и попробовала прижать его руку к матрасу. Подкожная инъекция тоже сделает свое дело. Однако Теодор проявил недюжинную силу для слабого, накачанного лекарствами старика. Свободной рукой он вцепился Марте в волосы, дернув изо всех сил. От неожиданности она вскрикнула и уронила шприц на пол.

Впервые в жизни ее охватила ярость. Все унижения и нагоняи, полученные от Бакли-старшего, постоянный страх быть пойманной, допрос в кабинете Стивенса, наглая морда Генри О'Бри, а главное — голод, неутоленный голод убийства — соединились воедино и воплотились в тонкой шее непокорного старика. Марте стало плевать на последствия. Скользнув пальцами по его бороде, она сжала шею Теодора обеими руками и сдавила изо всех сил.

Старик захрипел, тщетно пытаясь сбросить с себя сиделку, молотя ее кулаками по плечам, по спине, по голове. Его тело выгнулось дугой, одеяло полетело на пол. Марта усилила хватку, одновременно приблизив его лицо к своему.

Предсмертное свечение вспыхнуло в нем, как цветок, что цветет лишь раз. Марта вдохнула этот поток, и у нее закружилась голова — столь насыщенным и ярким явилось его прощание с жизнью. Она закрыла глаза и мысленно соединилась со стариком, падая вместе с ним в голубовато-белый коридор, казавшийся бесконечным… но лишь казавшийся, потому что совсем скоро — и Марта знала это наверняка — наступит предел. Тьма, которую увидишь только тогда, когда движешься в потоке света. Главное — отпустить его туда, а самой вернуться назад. Вернуться туда, где…

Марта поудобнее повернулась на кровати, прижимая худое тело старика к матрасу, когда почувствовала… От неожиданности она открыла глаза и уставилась на Теодора Бакли.

В умирающем свете луны дряблое стариковское тело обрело цвет серого мрамора. Марта насмотрелась на такое в больнице — все, что оставалось от былой мужской силы — выпирающие ребра грудной клетки, редкие пучки седых волос, рыхлый живот в складках кожи, нависающей на лобок, исхудавшие палки ног с острыми коленками. Но кроме этого она увидела еще кое-что, чего не привыкла видеть в палатах умирающих. Признаться, она не видела такого уже много лет.

Стоящий колом член.

Старик перестал сопротивляться. Вместо того чтобы колотить Марту по голове, он прижал ладони к ее щекам. На губах, покрытых белесой пеной, проступила похотливая улыбка.

А потом сияющий свет ослепил Марту, и на мгновение она потеряла сознание.

Она очнулась на полу. Голова кружилась и раскалывалась, как при похмелье. Марта получила то, что хотела — впитала его предсмертное сияние до капли, дойдя до самого порога темноты. Но…

— Марта, подай одеяло. Мне холодно, — раздалось с кровати.

Сиделка медленно поднялась на ноги и уставилась на распростертое тело старика. Теодор Бакли смотрел на нее, не отводя глаз — одновременно и властно, и… дружественно.

— Одеяло! — снова повторил он, возвращаясь к лающей манере разговора. А потом внезапно добавил. — Пожалуйста.

Словно во сне, Марта подняла с пола одеяло и прикрыла его наготу. Теодор заворочался, устраиваясь поудобнее.

— Тебе это понравилось, — ошеломленно пробормотала она. — Чертов извращенец, тебе это понравилось!

— А тебе разве нет? — ответил Бакли.

Потом он отвернулся, зарылся головой в подушку и засопел.

Марта постояла с минуту, слушая, как успокаивается его дыхание, а потом вышла из комнаты.

Перед рассветом она снова вошла к нему, и они повторили это еще раз.

Вернувшийся утром Сэмуэль Бакли не мог скрыть удивления, увидев отца, полулежащего в кровати с подносом на коленям, с аппетитом поглощающего завтрак. Марта сидела поодаль на стуле, ее лицо покрылось красными пятнами румянца.

— Как ты себя чувствуешь, папа? — только и спросил Сэмуэль.

— Превосходно, — буркнул старик, бросив короткий взгляд на Марту.

Сэмуэль растерянно посмотрел на трубку капельницу, безжизненно свисающую с металлической стойки. Кончик иглы испачкался в запекшейся крови.

Полдня Марта провела в своей комнате, пытаясь справиться с бурей новых ощущений, раздирающих ее изнутри. Теодор дал ей то, что и другие умирающие старики — и даже больше. Вместе они дошли до самой черты, где свет обрывался в темноту… и им обоим удалось вернуться назад. Одному дьяволу известно, чем себя тешил этот старикан, когда был в силе, но он явно напрактиковался в искусстве удушья — довести себя до точки невозврата… и вернуться, получив свое запретное удовольствие. Он оставался жив. Нет трупа — нет полиции. А значит, Сэмуэль продолжит платить ей жалование, и ей не придется возвращаться в свою комнатушку… а уж тем более в тюремную камеру… А Теодор… Ах, мерзавец…

Марта поймала себя на том, что улыбается во весь рот.

Она совершенно забыла в этот день про упавший на пол шприц, наполненный хлоридом калия, а когда вспомнила, то не смогла его найти.

В жизни Марты наступил странный период, который она сама окрестила «медовым месяцем». Проведя всю жизнь старой девой, Марта никогда не думала, что это случится вот так — на закате ее жизни, в старом особняке, в комнате на втором этаже за дубовой дверью, с эгоистичным старым извращенцем. Но так вышло. Тедди — она сама не заметила, как стала называть Бакли-старшего так — получал от их странного союза порочное, грязное удовольствие. Совсем другое дело — она. Во время каждого акта недоубийства Марта получала самую чистую, возвышенную и незапятнанную материю на свете — предсмертный свет человеческой души. У Тедди этого света хватало — он требовал делать это почти ежедневно, будто спешил растратить до конца своих дней все то, что накопил за годы вдовства… а то и раньше, хотя вряд ли его богобоязненная женушка вытворяла с ним такое.

Марта стала идеальным проводником в мир предсмертия и обратно — сжимая его горло и наблюдая за агонией, она точно знала, когда остановиться, едва черта темноты оказывалась у них под ногами.

— А ты не боишься, что однажды просто не вернешься? — спросила она его как-то раз, пристроившись к нему на краю кровати, когда он, покрывшись испариной, медленно приходил в себя после очередного раунда запретной игры.

Теодор повернул к ней голову, и на мгновение она увидела его тем, кем он был в расцвете лет — сильным, властным, непреклонным.

— Ты не позволишь этому случиться, милая. Если я умру, ты потеряешь больше, чем я.

Они помолчали. Внезапно Теодор спросил:

— Скольких ты убила, Марта? До сих пор?

Она повернулась на бок и запустила пальцы в его мягкую бороду.

— Это не важно, Тедди. Те умирали не так, как ты. Они были… одноразовыми.

Борода Теодора скрывала синяки, остававшиеся у него на шее после их игр, но Сэмуэль, проводивший большую часть времени в офисе или в кабинете на первом этаже, не мог не заметить перемены в их отношениях.

— Знаете, миссис Эндрюс, иногда мне кажется, что отец молодеет вместо того чтобы угасать, — сказал он ей однажды за ужином.

— Но разве это не замечательно, мистер Бакли?

— Нет-нет, я рад этому, конечно. Но это как-то… неестественно. Да и вы, миссис Эндрюс, выглядите помолодевшей. В чем секрет? — И он внимательно посмотрел на Марту. Ей не понравился этот взгляд. Примерно так смотрел на нее мистер Стивенс, протягивая анонимку.

Она отшутилась, что лишь хорошо делает свою работу, а пациенты это всегда чувствуют… Но что-то подсказывало ей, что долго ее с Тедди «медовый месяц» длиться не может. Старик мог умереть в любой момент — как во время их игрищ, так и сам по себе. Или его сын мог копнуть поглубже, наведя о ней справки. Сэмуэль, задававший все больше вопросов, представлял не меньшую опасность, чем рыжий О'Бри. Даже если он сунет свой нос в корзину с грязным бельем своего папаши, то может обнаружить странные пятна на простынях восьмидесятилетнего старика.