Дмитрий Видинеев – Промзона. Снежная Королева (страница 10)

Приступ паники вызвал лёгкий стон. Веки дрогнули и сомкнулись, отрезав жуткое наваждение от спасительной темноты, ирреальное от реального.

«Успокойся, успокойся, успокойся! — сказала себе Герда. — Ты сделала первый шаг! Ты сумела закрыть глаза!»

Паническая атака сходила на нет, искорка надежды снова загорелась — тускло, пока ещё робко, но она всё же сияла. И она немного растопила ледяные оковы оцепенелости, на этот раз получилось слегка пошевелить пальцем на правой руке. А это уже что-то! Как же Герде хотелось сказать Сказочнику, что не всё ещё потеряно, ведь он, конечно же, с ума сходил от безысходности, если ещё не сошёл, но голосовые связки пока не слушались. Она напряглась и, чувствуя, как разгоняется кровь в венах, согнула в колене сначала правую ногу, затем левую. У неё получалось! Чтобы с ней ни сделал, распылённый пять лет назад мутаген, но сейчас его последствия были как благословение высших сил. Только бы хватило времени, чтобы прийти в себя! Только бы эта сука Цветочница не захотела прикончить её и Сказочника сразу же, как вернётся...

А она возвращалась. Из цеха донеслись шаги. Герда едва снова не застонала от досады: рано! Слишком рано! Ну почему эта тварь не устроила себе длительный отдых хотя бы до вечера?

Дверь открылась. Войдя в комнату, Цветочница бросила взгляд на узников, затем сняла с вешалки некогда жёлтый, но теперь тёмный от засохшей крови резиновый фартук, нацепила его на себя. Мужчина на верстаке заворочался, издал жалобный скулёж. Трепетали огоньки свечей, отображая на стенах пляску света и теней. А стихия снаружи продолжала бушевать, время от времени сотрясая логово людоедки громовыми раскатами.

Герда изо всех сил старалась не выдать себя. Резкий вдох, моргание, импульсивная гримаса — всё это могла заметить Цветочница. А это означало — конец. Приходилось держаться, притворяться камнем, каждое мгновение напоминая себе о контроле. Как же это было тяжело! Организм быстро приходил в норму и тело настойчиво требовало движений.

Цветочница подошла к одному из столов, пробормотала тихо, словно обращаясь к самой себе:

— Заповедь «не убий» осталась в прошлом, в тех временах, когда четыре всадника были всего лишь страшилкой из кнги Иоанна Богослова. Теперь боженька предложил новую заповедь: «убивай, чтобы выжить».

Она медленно повернула голову, посмотрела на Герду, которая тут же затаила дыхание.

— Слышишь меня, девочка? Убивай, чтобы выжить. Это единственно верная формула. Сложность лишь в том, чтобы перебороть себя, отринуть все глупые догмы старого мира, осознать, что есть себе подобных — это естественно. А что естественно, то не безобразно. Если на пути к выживанию стоят какие-то правила — то нахер такие правила, прости за мой лексикон. Когда осознаешь это, прочувствуешь, тогда всё начнёт видеться в ином свете. Тогда появится лёгкость. Я теперь живу с этой лёгкостью. Не думай, я не пытаюсь оправдаться. Зачем? На мне нет грехов и нам с сыночками обеспечено место в Раю. Я просто делаю то, что правильно. Ну какой же это грех?

«Не гляди на меня! Не гляди! Отвернись, мразь!» — мысленно требовала Герда. Когда людоедка так на неё смотрела, — пронзительно, плотоядно — ещё трудней было сохранять самообладание. Веки так и норовили сомкнуться, лёгкие требовали сделать глубокий вдох.

Мужчина на верстаке тонко завыл, потом что-то невнятно промямлил. Гром ударил настолько мощно, что на столах, будто протестуя, дружно звякнули склянки.

Цветочница меланхолично, не спеша, расставила трёхлитровые банки. Насыпала в большую миску соль.

— Знаете, я вообще не скучаю по старому миру. Абсолютно. В чём-то я даже благодарна четырём всадникам за то, что они проскакали по планете. Но есть кое-что, чего мне всё же не хватает, — она горестно вздохнула. — Холодильник. Большая морозильная камера. Это моя мечта. Увы, несбыточная, — постучала пальцем по одной из банок. — Приходится выкручиваться. Засаливаю, консервирую, вялю. Ну а что ещё делать? Плохо, когда мясо пропадает. У хорошей хозяйки такое не должно происходить. Это ненормально. Хотя, у меня, можно сказать, производство безотходное. Что-то собачки скушают, что-то пойдёт на удобрение для растений. Эх, видели бы вы, как моя конопля растёт на останках! Не травка, а загляденье! Забористая. Вороны от неё без ума.

Цветочница взяла с металлической тумбочки пилу с мелкими зубьями, снова повернулась, её губы растянулись в жутком подобии улыбки.

— Ну что же, пора приступать к делу. И не думайте, что всё это доставляет мне удовольствие.

Судя по её довольному лицу — доставляло.

Глава 5

Герда ещё никогда не была так напряжена. Притворяться, что она до сих пор полностью парализована, получалось всё тяжелее. Хорошо, что людоедка теперь не часто на неё смотрела — можно было хотя бы иногда моргнуть, сделать осторожный глубокий вдох.

Цветочница, как гусыня, переваливаясь с ноги на ногу, подошла к верстаку. Целый рой мух взвился в воздух. Отражая крыльями свет свечей, они походили на искры. Связанный мужчина дёрнулся, потом принялся умолять:

— Прошу, не надо! Не надо, не надо!...

— Надо, — равнодушно отозвалась людоедка. — И я больше скажу — необходимо.

Она туго перетянула ему ногу жгутом выше колена и начала деловито пилить. Острые зубцы рвали плоть, кровь хлынула на верстак. Комната наполнилась воплями, которые даже грохот грома не мог заглушить. Герда ощутила, как к горлу подкатила тошнота. Она, дитя войны, многого насмотрелась. Помогая в больнице, видела, как врачи отрезали ноги, руки, как обрабатывали и зашивали ужасающие раны. Но сейчас, среди красных кирпичных стен, эта ампутация выглядела как что-то невероятно чудовищное, до крайности жуткое. На некоторое время Герде показалось, что всё происходящее — не реально, что она уснула и попала в бредовый сон.

«Я сплю, я сплю...», — заколотилось в голове.

Вот только проснуться не получалось. Кошмар продолжался.

Цветочница сосредоточенно пилила ногу, острые зубцы с хрустом вгрызались в кость. Несчастный на верстаке давился собственными криками.

Герда снова ощутила холод. Он зародился где-то внутри живота и начал расползаться, проникая в каждую клетку тела. Если бы сейчас людоедка поглядела на неё, то наверняка что-то заподозрила бы — сдерживать эмоции уже было невмоготу, они отражались на лице ясно и чётко. И взять себя в руки не получалось. Это походило на балансировании на краю пропасти.

Цветочница допилила ногу, затем подошла к шкафчику, взяла бинты и вернулась к своей жертве.

— Потерпи, потерпи, дружочек, — пробормотала она. — Не так ведь и больно. Я ведь давала тебе обезболивающий напиточек? Давала. Я о тебе забочусь, как о родном, а ты кричишь. Нехорошо это. Подумаешь, нога. Это пустячок. Сейчас тебя залатаем, будешь, как новенький. Потерпи, кормилец ты мой бесценный, потерпи.

Мужчина дёрнулся и затих. Цветочница нахмурилась, вгляделась в его лицо и с досадой констатировала:

— Сдох, зараза. Ещё и обделался, теперь убирать за ним. Ну что же вы все такие слабенькие-то, а? — не сдерживая злость, она ударила кулаком по верстаку. — И вот как мне с такими слабаками мясо сохранять свежим? Стоит всего лишь ногу отрезать, как все уже норовят на тот свет удрать. Все слабые. Все! Хотя... — она мечтательно уставилась в потолок с остовом люминесцентной лампы. — Был у меня один. В прошлом году. Да, точно, в конце сентября его поймала, как сейчас помню. Он был мелкий, сухонький, на вкус как подошва, но знаете что? Этот мужичок целую неделю продержался. Я ему и руки, и ноги отрезала, а он всё никак помирать не хотел. Скала, а не человек. Уважаю таких. Стойких, отрицающих саму смерть.

Она взглянула на Герду. Той померещилось, что в полумраке возле верстака стоит вовсе не женщина, а огромное чудовище с налитыми кровью блестящими глазами. Монстр в ореоле из суетящихся насекомых, повелительница мух. Голос людоедки стал елейным:

— Что-то мне подсказывает, лапушка, что и ты такая же, как тот мужичок. Стойкая, сильная. Жаль заключить пари не с кем, я бы многое поставила на то, что ты продержишься больше недели. Я просто уверена в этом. Ты ведь меня не подведёшь?

Герда чувствовала, что её вот-вот начнёт трясти, нервы были на пределе. Ей казалось, что взгляд людоедки проникает в мозг и копошится там, точно ядовитый червь. Ещё и муха села на щёку и принялась ползать. Терпеть такое уже не хватало сил, внутренний голос буквально вопил: «Действуй! Встань и напади на эту тварь! Убей её, убей!..»

Но Герда всё же терпела. Этот голос был предательским, он по сути призывал совершить самоубийство. Если начать действовать прямо сейчас, без оружия, то шансы на успех более чем ничтожны. А значит, надо терпеть и ждать. Терпеть! И ждать! Она сможет! Она справится! Только бы эта сука перестала на неё смотреть! Только бы...

Наконец-то. Та отвернулась. Герда медленно и тихо выдохнула.

Цветочница взяла отрезанную ногу, подошла к столу, положила её на разделочную доску. Вынула из-под стола топор, примерилась и с возгласом «ух!», рубанула, затем ещё раз, и ещё, пока не отделила ступню от окровавленной конечности. После небольшой паузы указала топором на верстак.

— Вы этого типа не очень-то жалейте. Он — вор. Дождался, когда я с собачками уйду, а потом взял, негодяй такой, и забрался на мою плантацию. Коноплю рвал. Но мы вернулись. Я как почувствовала, что что-то не так и вернулась. Удрать хотел, но от моих пёсиков не убежишь, нет. Они прирождённые охотники. Поймали наглеца. Слышали бы вы, как он орал мне: «Убери собак! Убери собак!..» И представляете, обмочился, зараза. Стоял в мокрых штанах, прижавшись к трактору, и орал как резаный. И смех и грех. Я с ним не церемонилась, как с вами, вдарила прикладом двустволки по голове и все дела. Одна проблема... он из банды Воронов. Карл его сам бы наказал, он не выносит воров, но ещё больше он ненавидит, когда его людей убивают. Он ярый сторонник правила «око за око». Так что я сейчас, можно сказать, по лезвию ножа хожу. Но Карл ведь ничего не узнает, верно? Я ему ничего не скажу, вы ничего не расскажете, ну и мертвец больше ни слова не произнесёт.