Дмитрий Видинеев – Изнанка (страница 36)

Гена шёл, пошатываясь, как пьяный. Казалось, его ноги вот-вот подкосятся, и он рухнет на землю. Борис подумал, что Прапор всё правильно сделал. Поступок старика — хороший урок, преподнесённый не столько для Гены, сколько для этих двух амбалов и их жён. Теперь можно было рассчитывать, что с внутренними разборками покончено. По крайней мере, до тех пор, пока в пистолете есть патроны.

Прапор подошёл к Валентине.

— Пойдём, до дома тебя провожу.

Она кивнула.

— Я знала, что ты так поступишь.

— Да неужели? — хмыкнул Прапор. — Вообще-то, я и сам не знал. В последний момент в башке что-то щёлкнуло, и я решил дать этому хмырю ещё один шанс. Старый стал совсем, жалостливый. Пойдём, видеть уже не могу этот чёрный песок.

Борис, Виталий, Валерий и Кирилл немного проводили их, затем пошли в Зелёный дом. Валерий был на взводе, по всей видимости, удар по уху подействовал на него как ободряющее средство. Он словно бы даже помолодел.

— С самой юности не дрался, — заявил он возбуждённо. — Лет с пятнадцати. Помню, тогда меня парень с нашего двора сильно оскорбил. Правда, уже запамятовал, что именно он сказал, но не важно, главное, я ему после этого пощёчину влепил. А он мне — кулаком в глаз. В общем-то, на этом драка и закончилась. Потом я хотел в секцию бокса записаться, но мама не разрешила. И вот итог — драться совершенно не умею.

— Вы молодец, Валерий, — похвалил его Борис. — Серьёзно. Если бы вы ту тётку от меня не оттащили, она мне глаза выцарапала бы.

Валерий весь аж засиял, как ребёнок, которому дали конфету.

Во дворе их встретили Марина и Вероника. Они встревоженно поглядели на синяк на скуле Виталия, на потирающего запястье Кирилла.

— Что случилось? Мы стрельбу слышали, — строго сказала Марина. — Это ведь стрельба была, верно?

Из-за приоткрытой двери выглянула Капелька, в её глазах за стёклами очков горело любопытство. Борис рассудил, что в присутствии девочки лучше не вдаваться в подробности. Он махнул рукой.

— Да пустяки.

— Так, повздорили кое с кем немножко, — поддержал его Виталий.

Валерий тоже не остался в стороне. Он заявил бодро:

— Всё хорошо. Не о чем беспокоиться.

Марина с Вероникой не поверили, это явственно читалось в их глазах, а ещё в них отражалось обещание вернуться к этой теме. Борис с горечью вспомнил Маргариту и решил, что им нужно о ней рассказать. И о заражённой серой скверной Валентине. Гена, конечно, тот ещё говнюк, но в одном он был прав: сейчас ничего нельзя скрывать, все имеют право знать, что происходит.

— Ладно, пойдёмте в дом, — позвала Марина. Она повернулась к Кириллу. — Что с рукой?

Он приосанился.

— Да всё нормально. Может, вывихнул немного. Я что зашёл-то… Хотел у вас кофе попросить, если есть, конечно.

После того сна, в котором Эльза уговаривала его вколоть наркотик, Кирилл глаз боялся сомкнуть. А в сон, как назло, тянуло сильно. Кофе он не любил, однако сейчас этот бодрящий напиток был бы кстати.

— Кофе имеется, — ответил Виталий. — Правда, он такой, растворимый. Пойдём, Кирилл, заодно и руку йодом смажем.

— Сделаем йодистую решётку, — поправила Марина.

Кирилл согласился. В прихожей Виталий спросил его:

— Может, ты всё-таки к нам переберёшься? Чего ты один-то?

После небольшого раздумья, Кирилл кивнул.

— Знаешь, Виталь, может, и переберусь. Но позже, лады?

Ему непросто было расставаться со своим домом, в котором, как он верил, до сих пор витала частичка Эльзы. Заложник своей болезненной сентиментальности — про таких говорят «они не могут расстаться с прошлым». Но, что касается дома… Тот находился не так уж далеко от периметра, и если граница опять сдвинется, как сегодня утром, то выбора не останется и придётся перебираться ближе к центру. Единственно, что он не оставит чёрной пустыне, так это мотоцикл с надписью «Эльза» на бензобаке — слишком уж большая жертва. Обойдётся пустыня.

Глава шестнадцатая

— Жаль не могу пригласить тебя на чашку чая, сам понимаешь, — сказала Валентина Прапору.

— Понимаю, Валь, — угрюмо ответил он. — Но я не уйду. Буду здесь, во дворе сидеть. Мало ли что… вдруг Гене или Стёпке с Федькой какая-то подлость в голову придёт. Возьмут, запрут тебя, а дом подожгут.

Он не очень-то в это верил, но решил подстраховаться. К тому же, ему хотелось быть полезным. Если судить по тому, как быстро Маргарита превратилась в серое чудовищное существо, то Валентине недолго осталось. Ей будет больно, но она не останется наедине со своей бедой. Он будет рядом.

— У меня к тебе просьба, Прапор, — сказала печально Валентина, отводя взгляд. Она стояла возле крыльца и выглядела так, словно не спала минимум неделю. — Большая просьба…

Прапор напрягся. Он догадался, о чём она попросит и это причиняло ему почти физическое страдание.

— Пообещай, что не допустишь, чтобы я ушла в пустыню, — Валентина нашла в себе силы посмотреть ему в глаза. — Я и сама постараюсь этого не допустить, но… я не уверена, что получится. Ты же видел Марго. Видел, какой она стала.

Прапор сглотнул подступившую к горлу горечь. Кивнул.

— Обещаю, Валь.

Вздохнув, Валентина поднялась на крыльцо и вошла в дом. Ей срочно нужно было принять анальгин и парацетамол. Она чувствовала, как начинается жар, и руки болели ужасно — теперь серая скверна была не только на ладонях и запястьях, но и на предплечьях. Эта гадость расползалась, но Валентина надеялась, что в запасе ещё есть часов пять-шесть. Вполне достаточно, чтобы вспомнить то хорошее и плохое, что было в жизни. Чтобы повести итог.

Прапор уселся на скамейку возле дома, положил рядом пистолет, который он не без основания называл «дьявол-искуситель». Это был пистолет Стечкина с «магазином» ёмкостью в двадцать патронов. Превосходное оружие, надёжное. В середине девяностых Прапору его подарил Алексей Лопатин, бывший сослуживец, который стал бизнесменом, имевшим хорошие связи с криминалом. В то лето Прапор приехал к нему в гости в Тверь. У Алексея был шикарный особняк, охрана, гараж с несколькими дорогими автомобилями, но он остался таким же простым весёлым мужиком, каким Прапор его помнил со времён службы в Афганистане.

По случаю встречи Алексей настоящий праздник устроил. Много пили, вспоминали времена службы, поминали погибших товарищей, пели песни под гитару. На третий день пьянки решили посоревноваться в меткости — на территории особняка имелся отличный тир.

Прапор никогда особой меткостью не отличался, а тут ещё и перед глазами всё расплывалось после изрядной дозы алкоголя. Но вот же чудо, в тот день он стрелял как бог, каждая пуля, выпущенная из АПМ, попадала точно в «яблочко». Позже Прапор с печальной иронией будет думать, что это сам дьявол тогда ему помогал. Однако в те минуты в тире его буквально распирало от гордости: есть ещё порох в пороховницах! Алексей тоже гордился своим старым другом, он указывал на него с восхищением и обращался к охранникам:

— Видали?! Это, мать вашу, не хухры-мухры! Вы в сравнении с ним — щенки!

Охранники угрюмо кивали: да, босс, согласны, как скажешь.

Алексей совсем расчувствовался после очередной рюмки и заявил Прапору, что дарит ему пистолет.

— Ты, брат, заслужил его, — у него язык заплетался. — Это будет… Что будет?.. Ага, точно! Это будет память обо мне. Откажешься — обижусь, так и знай. И не боись, ствол чистый, нигде не зарегист… зарегистрированный. Но ты уж там сам смотри… особо не балуйся с ним. Так, по баночкам пострелять и всё такое. Будешь стрелять и меня вспоминать, лады? А ствол особенный, скажу я тебе. Он мне удачу приносил. Но для тебя не жалко, брат. Хочу, чтобы и у тебя была удача, во всём и всегда…

Начальник охраны пытался отговорить его, но он лишь отмахнулся раздражённо:

— Молчать! Я здесь главный. Что хочу, то и делаю.

Отказываться от подарка Прапор не стал — спьяну всё в радость, к тому же друга не хотелось обижать. Не вернул он пистолет и тогда, когда протрезвел, хотя на тот момент уже и считал, что такой подарок может быть для него опасен — срок ведь можно схлопотать за хранение оружия. Так и уехал в Белую Даль с пистолетом и пятью коробками патронов.

По банкам не стрелял. Пистолет лежал в маленьком тайничке под полом. Иногда Прапор вытаскивал его, разбирал, чистил, получая от этого удовольствие. Ему нравилось просто держать пистолет в руке, ощущать его тяжесть, чувствовать его холодную смертоносность. Когда палец лежал на спусковом крючке, он часто вспоминал своего старого друга Алексея Лопатина, которого, спустя год после той встречи в особняке, взорвали в его собственной машине. «Самый везучий сукин сын», как называли Алексея сослуживцы в Афганистане, стал жертвой бандитских разборок — обычное дело для девяностых.

Ещё через три года умерла от пневмонии жена Прапора, а потом и сын погиб в автомобильной аварии. Жена сына, Варвара, недолго ходила в трауре и скоро опять вышла замуж за косметолога, который сделал ей подтяжку лица. Через полгода после свадьбы они уехали в Канаду, а перед отъездом Варвара заявила Прапору, что ноги её больше в России не будет. Прапор в свойственной ему манере сказал, что без неё тут воздух чище станет. Позже сильно пожалел, что они рассорились, ведь тогда оборвалась связь не только с этой стервой, но и с внучкой Алисой. Он звонил много раз им в Канаду — только для того, чтобы голос внучки услышать, — но Варвара, беря трубку, всегда неизменно отвечала: «Иди в задницу, пердун старый! У тебя больше нет семьи!»