Дмитрий Видинеев – Изнанка (страница 24)
Гена в своём доме забился под кровать, свернулся калачиком. Он мелко дрожал и думал о том, что нужно было бежать в эти убежища, как и говорили те мрачные уроды. Но теперь уже поздно, страх полностью лишил его сил. Он заскулил и обмочился.
Баба Шура не могла подняться — ноги отказали, да и голову, словно тисками сжимало. Так и сидела, прислонившись к ограде, с её губ срывались невнятные слова молитвы.
Самолёт, сделав очередной круг, устремился прямиком к «острову». Теперь он летел быстро, будто вырвавшись из оков замедленного времени. В иллюминаторах и кабине пилотов пульсировал фосфоресцирующий свет, навигационные огни мигали, как глаза чудовища. Рёв стал оглушительным. Дребезжали стёкла в окнах, трепетала уцелевшая листва на кустарниках и деревьях, дрожала вода в пруду…
Чёрная махина стала ещё больше, она расширялась, раздувалась, крылья вытягивались. Ещё несколько мгновений и самолёт пересечёт периметр…
Но он замерцал и исчез, как будто кто-то выключил гигантский телевизор. И рёв прекратился.
Борис выплюнул травинку, поднялся и выкрикнул с презрением:
— Лживые уроды! Что ещё придумаете, а? Что, мать вашу?!
В пустоши начали появляться сумеречные люди. Раздался шелест их голосов:
— Мы остановили самолёт… Это было сложно, но мы справились…Всё, чтобы помочь вам… Вы должны быть нам благодарны… Пятеро из ваших теперь с нами… Им больше не страшно, он счастливы… Подойдите к нам, мы хотим помочь…
— Лживые уроды, — повторил Борис и плюнул себе под ноги. Он больше не боялся этих сумеречных людей — гнев не позволял.
Вперёд вышли те пятеро, что укрылись в убежище. Теперь они выглядели так же блёкло, как и остальные бесцветные. И одежда их стала тусклой, и волосы.
— Мы боялись, как и вы, — заговорили они. — Но теперь страха нет… Нам ещё никогда не было так хорошо… Подойдите, возьмите нас за руки…
Деревенские с опаской выглядывали из окон. Некоторые выходили из домов и принимались прощупывать взглядом небо: не приближается ли ещё какая-нибудь летающая махина?
Глава двенадцатая
Кеша снова слышал голос Хесса в своей голове. Тот сказал, что ему очень жаль, что после разрушения границы между мирами, четыре человека погибли. Особенно жаль того малыша, ребёнка Анфисы. Это огромная потеря. Но зато Хесс обещал помочь всем остальным, сделав их частью этого мира.
— Они будут жить вечно, — сказал Хесс. — И ты тоже, Иннокентий. Они пока не верят, что я желаю им добра, эти люди напуганы. Не стоит их за это винить, правда? Но нужно сделать всё, чтобы они вышли ко мне и я смог бы подарить им бессмертие. И нельзя допустить, чтобы кто-то из них погиб. Слышишь, Иннокентий? Нельзя! Они нужны мне. Все до единого нужны. Столько людей… Они сделают этот мир больше, сделают меня сильнее… Всем от этого будет хорошо, и им и мне. И тебе, Иннокентий. Гибель кого-то из них станет огромной потерей. Но ведь мы постараемся этого не допустить, правда, мой друг? Мы сделаем всё, чтобы никто не погиб.
Кеша едва не прослезился. В голосе Хесса было столько добра, столько искренней заботы о тех, кто сейчас дрожал от страха, не понимая, что происходит и чего ждать дальше. И на хитрость с самолётом Хессу пришлось пойти из благих побуждений. Ну как ещё заставить людей выйти за периметр? Они, к сожалению, не понимают, что этот мир совсем не враждебный. Не верят, боятся. И Хесс прав, не стоит их за это винить. Кеша односельчан не осуждал — даже мысли такой не возникало. Не будь он посвящён в великую тайну, тоже боялся бы. Но он посвящён и это ко многому обязывает. Его долг сделать так, чтобы все стали Хессом. Если нужно будет применить силу — применит. Как это ни прискорбно, но иногда нужно идти на крайние меры. А деревенские ему ещё спасибо скажут, когда станут частью этого чудесного мира. Обязательно скажут!
— Знаю, — печально промолвил Хесс, — тебе очень хочется присоединиться ко мне прямо сейчас, и ты заслуживаешь этого, как никто другой…
— Но я должен оставаться здесь, — закончил за него Кеша, и со стороны могло бы показаться, что он беседует сам с собой. — Я всё понимаю.
— Спасибо, что ты такой чуткий. Лучше друга и пожелать невозможно. И как другу я должен тебе сказать, что мне больно. Ужасно больно. Пока все эти люди не со мной, они для меня, как раскалённые иглы в моём теле. Эта круглая территория причиняет страдание, которого ты и представить не можешь. Но я знал, на что иду, ведь главное, Иннокентий, конечная цель. А теперь иди, повидайся с мамой. Она будет рада тебя видеть. Иди, Иннокентий, я подскажу, где она. Мама ждёт тебя.
Кеша вышел со своего двора. Он плакал, как ребёнок, но на его губах играла улыбка.
— Идите к нам… — упрашивали люди за периметром. — Вы должны нам верить… Мы хотим вам помочь…
Но эти призывы были не для него. Хесс сказал ему повернуть направо, и он повернул, дошёл до дома Маргариты, повернул налево, миновал дом Валентины и скоро добрался до периметра. Дворы тут граничили с пустошью, люди отсюда убрались, и можно было не опасаться, что кто-то заметит его в подозрительной близости от чёрного песка.
— Иди налево и смотри, Иннокентий, — сказал Хесс. — Она уже рядом.
Он пошёл вдоль периметра, внимательно разглядывая бесцветных людей. Вот какой-то старик в восточном халате. А вот молодая женщина в одном нижнем белье. Мальчик в шортах и с пионерским галстуком на шее — галстук, правда, был не красным, а серым. А вон настоящий атлет с бугрящимися мышцами, выпирающими из-под чёрной футболки, правая рука сплошь покрыта татуировками. Вон две девочки-близняшки. Солдат в галифе и гимнастёрке. Бородатый мужик похожий на пирата…
А это — мама!
Бесцветные умолкли. Хесс произнёс:
— Тебе пока нельзя дотрагиваться до неё, Иннокентий.
Кеша кивнул, отчаянно борясь с желанием броситься к маме, обнять её. Как же он соскучился!
— Я так ждала тебя… — промолвила она. — Так ждала… Благодаря тебе я здесь. Ты подарил мне жизнь… Подарил вечность…
— Мама! — всхлипнул Кеша, пряча лицо в ладонях.
— Не плачь, не плачь, сынок. Мы скоро будем вместе… очень скоро… И ты забудешь, что такое печаль.
Кеша вытер слёзы ладонью.
— Мне не терпится обнять тебя, мама.
— Всему своё время. Сделай то, что требуется, выполни свою миссию, помоги остальным людям стать частью этого прекрасного мира, и мы снова будем вместе.
— Я всё сделаю, мама! — с пылом произнёс Кеша. — Всё сделаю, не сомневайся!
— Знаю, сынок, знаю. И не сомневаюсь. Я буду ждать тебя, — она отступила и начала растворяться в сумерках. — Мы все будем ждать тебя… будем ждать…
Исчезла.
Бесцветные снова принялись дружно убеждать:
— Идите к нам… Мы хотим помочь…
Как же Кеша им завидовал. Все эти люди уже с Хессом. Они и есть Хесс. А он вынужден топтаться на пороге.
Вынужден?
Топтаться?
Ему вдруг стыдно стало за свою зависть. Хесс доверие оказал, попросил об услуге, а он, видишь ли, «вынужден»! Это плохое слово, очень плохое, вредное! Никто его не вынуждает! И он, Иннокентий, вовсе не топчется на пороге, а идёт уверенным шагом по сложному пути! Потому что так надо, потому что так нужно другу!
Кеша развернулся и зашагал прочь от периметра — окрылённый, полный надежд. В голове пульсировал вопрос: как заставить людей выйти к Хессу? Может, пожар устроить?.. Нет, это плохая идея. В огне может кто-нибудь погибнуть, а это недопустимо. К тому же, пламя не будет с дома на дом перекидываться, ведь ветра-то нет. Попробовать каждого по отдельности убедить, что люди за периметром говорят правду и не желают никому зла? Тоже сомнительная идея…
Он увидел впереди возле кучи горбыля женщину в красной куртке. Кеша пригляделся и узнал её. Это была тётя Катя Синицына. Он иногда помогал ей — то сумку с продуктами донесёт, то покосившуюся дверцу в шкафчике на кухне починит, то воды принесёт, то рухлядь какую-нибудь на свалку вынесет. По собственной инициативе помогал: «Может, помощь какая нужна, тёть Кать? Если что, вы обращайтесь, я рядом…» И деньги за услуги никогда не брал принципиально. Одинокая она, кто ещё поможет?
Женщина увидела Кешу и двинулась в его сторону. Она сильно хромала и постанывала при каждом шаге.
— Кеша! — позвала тётя Катя. Она была на грани истерики. — Да что же это творится-то, Кешенька? Что творится? Ты видел самолёт? Ужас, ужас! У меня чуть сердце не остановилось! Что это было, а? Я так перепугалась, что аж под крыльцо забралась. Ногу гвоздём распорола.
— Я вам помогу, тёть Кать, — елейным голосом заверил Кеша.
Он напряжённо глядел по сторонам. По близости никого, а в окна никто не смотрит.
— Спасибо, Кешенька, — расчувствовалась женщина. — Чтоб я без тебя делала. Ты только помоги мне до Витальки доковылять. Там, кажется, сейчас и Маринка, и Валера с Вероникой. Я лучше с ними буду.
— Конечно, тёть Кать, конечно, — сказал Кеша. — Я помогу. Давайте, я под руку вас возьму.
Он быстро поступил к ней, грубо развернул, зажал рот ладонью и поволок к периметру. Какое-то время она даже не пыталась вырываться, как будто ещё не осознала, что произошло, а потом задёргалась, закричала, но зажимающая рот ладонь превратила крик в глухое мычание.
— Простите, тёть Кать, — бормотал Кеша. — Простите, но так надо… Мне жаль, что приходится вот так… Мне очень, очень жаль. Скоро вы всё поймёте и простите меня… Уже скоро, потерпите…