Дмитрий Венгер – Перекрестки, души и цветы (страница 3)

– Да, – прозвучал ответ Мари сквозь шум льющейся воды…

О приглашении на юбилей издательства с последующей книжной выставкой он помнил, но старался не думать, и потому получение конверта с красными полосками раздосадовало. Конечно, там два пригласительных, но допустить ее поездку в мировую столицу кинематографа Ланс не хотел. Мари, получившая после последнего спектакля славу начинающей перспективной актрисы, по приезде в Лос-Анджелес оказалась бы под вниманием различных продюсеров и режиссеров, прессы, что неминуемо влекло бы стопроцентное расставание. Так что, приложив все свои скромные артистические способности, он сделал вид, что приглашение только одно и там, в издательстве, видимо, что-то напутали. Более того, что Мари предложили роль в новом спектакле. Потому, когда пришло время, она молча собрала ему вещи. Напоследок они решили посидеть в одном из летних кафе, благо до вылета оставалась еще уйма времени, не заставляя смотреть на часы.

– Чувствую себя паршиво, – сказал Ланс.

– Вижу, – ответила она, – только не нужно так расстраиваться. Это всего лишь на пару дней!

– Будем надеяться, – мрачно буркнул он.

– Но ты же почти закончил книгу?

– За последние две недели не написал ни слова.

– Странно! Это я так влияю?

– Не глупи, – быстро ответил Ланс, понимая, что определенная доля истины в этом присутствует. Он так боялся потерять Мари, что энергия вдохновения просто исчезала под мрачностью неба в его душе.

– Тем более что моя поездка и моя книга – разные вещи, – продолжил Ланс, старательно уводя разговор в другую плоскость.

– А если у тебя спросят о твоем новом шедевре, что скажешь?

Ее вопрос попал в точку, заставив его погрузиться в себя, и диалогом завладело молчание.

– Буду говорить, что это большая тайна, – улыбнулся он, выйдя из положения, и они заговорили о какой-то ерунде, вроде содержания корицы в пенке кофе.

Ланс не хотел, чтобы она ехала в аэропорт. Во-первых, это их первая разлука, а вторым стало ощущение, висевшее над ним, как дамоклов меч, что он, возомнивший о себе великого писаку, на самом деле не способен ни на что, кроме вранья. Однако настоять на своем у Ланса не получилось, и она все-таки поехала.

– Знаешь, как я тебя люблю? – заигрывала Мари в присущей только ей манере.

– Знаю, – ответил он и, улыбнувшись, прижал к себе. Отстранившись, она обняла его лицо ладонями, словно пристально вглядываясь в его душу. И чтобы она не догадалась о его страхе и лжи, Ланс скорчил смешную физиономию, скосив глаза и высунув язык. Она рассмеялась, и все закончилось поцелуем.

– Твой рейс, – прошептала она, услышав объявление на посадку.

– Угу, – нехотя пробубнил он, сжимая ее в объятьях и запоминая запах темного водопада волос, ниспадавших до пояса.

– Пока, – сказала она, поправляя ему галстук и ворот рубашки.

– Пока.

– Как прилетишь, позвони! – крикнула она вслед. Ланс, обернувшись, послал воздушный поцелуй, после чего она скрылась в бурлящей толпе аэропорта Ньюарк.

Глава 4. Жизнь

Издательство, с которым Ланс работал и на чье мероприятие летел, было одним из самых крупных в США. Гостиница находилась недалеко, всего в двух кварталах от мест торжеств. Первое из них – юбилей издательства, а второе – Международная книжная выставка. Он предусмотрительно забронировал себе номер еще до получения приглашения. От обилия именитых лиц и сопровождающих их фаворитов пестрело в глазах, а воздух был буквально пропитан надменностью и талантом. Зайдя в номер, Ланс прилег, чтобы прийти в себя после перелета, так как летать он не любил. Повернув голову, бросил взгляд на телефон и набрал Мари. Долгие гудки, после чего предложение оператора позвонить позднее. Он пожал плечами, вспоминая ее насыщенный график, в котором превалировали репетиции, различные тренинги и деловые встречи. Положив телефон обратно на столик, он еще некоторое время позволил себе понежиться на кровати, после чего пошел собираться. До праздничного вечера оставалось чуть меньше двух часов. Оказавшись на месте и оценив взглядом многоликость собравшихся гостей, Ланс решил поискать своих благодетелей. Мимо, умело маневрируя в толпе, проплыл официант, сделав ему знак, он взял коктейль. «Весьма неплох», – подумал он, смакуя содержимое, время от времени кивая знакомым лицам. Пространством владел оживленный гул. Звенели с привычным «чин-чином» бокалы, сопровождая светские церемонии, встречались приятные и не очень собеседники, имели место рукопожатия – почтенные, фамильярные, пренебрежительные. Милая, с волосами, похожими на мокрую солому, девушка что-то вбивала в голову молодому человеку, похожему на аиста, и тот ушами цвета спелого помидора терпеливо ее выслушивал.

– И он мне это сказал! Ты представляешь?! Сколько пафоса! Да что там говорить, сплошной пафос! – твердила одна гламурная дива своей не менее гламурной подруге.

– Да я сама в шоке, – ответила та и, сняв с коктейльной соломинки оливку, бросила на Ланса кокетливый взгляд, который, впрочем, ничего не обещал.

Остановившись возле одного из небольших рекламных щитов, он заметил холеное, похожее на бобровую мордочку лицо главного редактора Стива Лоуренса. Смокинг от Silvano Lattanzi смотрелся на нем великолепно, позволяя обладателю держаться с нарочитой важностью. Сверкнув браслетом новеньких швейцарских Maurice Lacroix и белоснежной беззаботной улыбкой, он по-отечески похлопал Ланса по плечу.

– Рад тебя видеть, Ланс.

– Спасибо за приглашение.

– А где же твоя муза? Побоялся, что уведут?

Не подав виду, Ланс пригубил бокал, напустив на себя беззаботный вид.

– Увы, у нее не получилось, репетиция в новом спектакле, – почти солгал он.

– Жаль. Ты уже успел с кем-нибудь познакомиться? У нас сегодня много новых лиц! – не унимался Стив, из которого бурным фонтаном била деловая активность.

– Нет, не успел, – вяло, без интереса ответил Ланс.

– О, не беспокойся! – воскликнула бобровая мордочка, не заметив отсутствия азарта к новым знакомствам. – Это легко исправить! – и с мягкой непринужденностью светского льва потащил Ланса в гущу гостей. Многих из них Ланс нашел весьма занимательными и применил бы в качестве будущих персонажей. Джон Гутенберг, остановив свой хмурый блуждающий взгляд, решил завести их обоих в море философского диспута.

– Почему, как вы думаете, драматические произведения еще не исчерпали своей привлекательности? – спросил он и, не дав Лансу ответить, продолжил: – Почему, например, поэзия, имевшая такой большой успех в античное, средневековое и более позднее время, мало интересует нынешнее поколение? Ведь аналогичные события происходили и происходят и с другими жанрами. Не боитесь ли вы, что ваш жанр психологической драматической литературы начнет уступать другим, таким как детектив или сатира?

– Ну и вопросы у вас! – решил отшутиться Ланс.

Тут в разговор вмешался Дирк Бишоп, начинающий писатель драматичных произведений. Это был подвижный молодой человек с искрящимся взглядом и доброй улыбкой.

– А какая разница почему? Главное, что за это платят! – и он похлопал себя по правому карману, где незамедлительно что-то звякнуло.

Гутенберг, поморщившись от реплики молодого писаки, сделал пренебрежительный жест, словно отгонял муху.

– Это все несерьезно, – добавил он. – На мой взгляд, мы слишком легко забываем то, что причиняет нам боль. А если бы человечество помнило про свою боль, я не имею в виду социальную прерогативу в стремлении к идеализму, я лишь говорю о разумности человеческих действий, то оно вынесло бы немало уроков из собственной истории.

– А разве это не так? – решил поддержать разговор Ланс.

– О, нет. Вспомните о бесчинствах во время Второй мировой войны, войн во Вьетнаме, Афганистане и посмотрите на мир сегодняшний. Нет, человечество определенно лишено здравого ума.

– Вполне вероятно, вы и правы, – парировал Дирк, – только как же внутренний мир человека? Нельзя же все бразды правления отдавать только разуму.

Воспользовавшись паузой, Ланс взял у проплывающего мимо официанта пару коктейлей, один себе, другой Дирку, и тот, учтиво кивнув, взял его.

– Вы что же, хотите поговорить о внутреннем мире Гитлера или Сталина? – парировал Гутенберг, и в его голосе прозвучали металлические нотки.

– О, вы о чем…

– Максимум террора в минимальное время против наименьшего количества объектов, – продолжил он, перебив Дирка.

– Увы, но это не внутренний мир! – вмешался Ланс. – Это реализм фантасмагорий политических операций. Вы, конечно, скажете, что во всем виноваты политики! И действительно, очень легко на них все свалить. Но позвольте предупредить ваши слова. Политики – это вершина социальной иерархии, да, это безусловно. Ну а как они ими становятся?! При поддержке масс! На мой взгляд, если у штурвала страны деспот и тиран, значит, народ хотел его там видеть, явно или «по Фрейду», но хотел.

Гутенберг, задумавшись, начал поглаживать усы платком.

– То есть вы сводите все к выбору, который делает отдельно взятый человек. А как же память о боли?

– Память у всех разная, и боль тоже. Что больно для вас, для меня может быть малоощутимым, и наоборот. А что касается этого же понятия, но на большом формате, то суть сводится к тому, что человечество всегда хочет хлеба и зрелищ. И от этого никуда не деться, природа у нас такая, – закончил Ланс под аплодисменты Дирка.