Дмитрий Венгер – Перекрестки, души и цветы (страница 2)

– А у вас есть фиалки?

– Конечно, есть, и даже несколько видов. Вот «Сенполия Бархатная» у нее обратная сторона листа имеет красноватый оттенок, а здесь, – хозяин лавки указал на противоположный шкаф, – «Грота», была еще «Оса» и «Звезда», но их разобрали.

Женщина, присев на корточки, с интересом рассматривала маленькие синие и фиолетовые цветочки.

– Моя жена просто обожает цветы! – подал голос мужчина, со снисходительной улыбкой глядя на супругу.

– Как же можно их не любить? – не замедлила с ответом та, очевидно, определившись с выбором.

– Тогда, возможно, вас заинтересует одно очень интересное растение, а точнее цветок, – оживился хозяин лавки, а глаза его при этом сверкнули злорадным огнем.

Обменявшись взглядом со своим мужем, она дружелюбно улыбнулась.

– И что это за цветок?

– О, это изумительный цветок, который цветет один раз в жизни и, расцветая, умирает! – многозначительно глядя на девушку, продолжил хозяин лавки.

– Что же за редкость такая?

– Это гузмания, в честь испанского ботаника Гузмана. Впервые его описали в тысяча восемьсот шестьдесят втором году. Вот он, смотрите!

Торговец, плотоядно ухмыльнувшись, обнажил крупные, с трудом помещающиеся во рту зубы и удовлетворенно указал на небольшое растение, выглядевшее как воронкообразная розетка из длинных ярко-зеленых листьев до полуметра в диаметре, плотно прижатых друг к другу.

– Мы его тоже возьмем! А когда он зацветет? Хотя нет, я не хочу этого знать, пусть будет сюрприз!

– Поверьте, для вас это будет очень неожиданный сюрприз, – подытожил общение с покупателями торговец.

Когда же молодая пара покинула его лавку вместе с купленными цветами, напускная вежливость и радушие бесследно сгинули, уступив место холодному и кровожадному выражению акульего оскала, который свойственен этим монстрам перед началом трапезы.

– Я продал им свой «цветок смерти» – маленькую частичку ада. И они с аппетитом взяли ее, – оценивающе провожая молодых людей взглядом, произнес хозяин лавки.

Первая сцена

…Тихий, приморский городок, укутавшись в шедшую с моря туманную шаль, еще спал. Много испытаний выпало на его историю за последние годы: коммунизм и фашизм собирали здесь кровавые жатвы, теперь же, перечеркнув прошлое, но ничего не забыв, городок потихоньку ожил, развиваясь в сторону мирного будущего единой Европы. Мелкий солнечный дождь суетливо омывал узкие улочки, окна и торцы домов, что выстроились тесным строем. Дождь и солнце несли свое чудотворное благословение жизни, отдаленным эхом был слышен смех. В потоке солнечной влаги обозначились силуэты подростков, игривые поцелуи под дождем, бег наперегонки. «Ой!» – вскрикнула девушка, чувствуя, что парень вот-вот догонит ее, и, ловко скинув туфельки, побежала босыми ногами по мокрым камням мостовой, весело оборачиваясь к своему преследователю, словно дразня его. Но молодой человек не отставал, с ног до головы мокрый, в прилипшей к телу белой рубашке, он озорно смеялся, стремясь догнать свою возлюбленную.

Лица, счастливые и влажные от дождя, наконец оказались рядом, их губы встретились в сильном, чувственном, самозабвенном поцелуе, и, взявшись за руки, они кружили, любуясь друг другом…

Другая сцена

Празднично звонит колокол в церкви все в том же городке. Наша пара сделала осмысленный выбор быть в горе и в радости – всегда – вместе. Вокруг суетится фотограф, и теперь можно разглядеть венчающихся. Девушка с поразительно зелеными глазами и густой копной черных волос, падающих на узкие, хрупкие, «птичьи» плечи с выпирающими под подвенечном платье ключицами.

– Перепелочка ты моя! – звучит голос за кадром.

Молодой человек теперь статен и серьезен, глубоко посаженные карие глаза смотрят на девушку с вниманием, теплом и любовью. Фотограф делает кадр.

Другая сцена

Звон колокола меняется, теперь он долгий, как стук сердца в ожидании худой вести. Молодая женщина лежит на кровати, на руках младенец – девочка. Мужчина рядом, плачет, протягивая руки к ребенку. Краски меркнут, становятся черно-белыми. Колокол замедляет звон. Известие пришло. Младенец в руках мужчины, передача состоялась. Он будет заботиться о малышке и помнить о зеленоглазой любви, танцующей под дождем.

Прошло время. Старый театр с пестрыми афишами, тот же город. Маленькая девочка украдкой следит за репетицией спектакля, театр – ее второй дом, а отец – режиссер-постановщик. На сцене разгораются страсти, бурлит жизнь, и девочке кажется, что несуществующие зрители затаили дыхание.

Как же хочется ей сейчас, став взрослой, сыграть в этом спектакле. Вот она уже видит себя на сцене, свет софитов, горячая кровь под актерским гримом шекспировских страстей. Аншлаг, овации, свет повсюду…

Успех! Головокружительный успех! Отец в зале, улыбается, тоже кричит: «Браво!»

Кто-то несет цветы?! Но кто? Это Ланс? Отец? Мари снова видит отца, теперь он за кулисами. Улыбается, улыбается с гордостью, кажется, плачет. Зал встает, оглушительные овации. Мари плачет всей душой, и от радости, и от печали.

– Мама была бы счастлива! Ты актриса, дочка!

Мари смахивает слезы с глаз, отца уже нет, а вокруг только грохот аплодисментов и свет, который повсюду.

Глава 3. Падение

Лучи раннего солнца пробивали путь сквозь жалюзи кабинета. Выключив настольную лампу, Ланс устало протер глаза. «Надо прочесть новую главу Мари», – мелькнула мысль, и, открыв дверь в спальню, он удивился столь раннему подъему своей музы. Из открытого окна вливался свежий воздух, и небесная бирюза островками выглядывала сквозь белизну осенних облаков; город пробуждался, шурша шинами и хлопая дверцами отъезжающих авто. Выйдя во двор, он увидел Мари на качелях. Озаренная солнечным светом, она с детским восторгом раскачивалась все сильнее, словно взлетая в небо навстречу своему персональному солнцу.

– Привет, не стала тебя отвлекать. Написал новую главу?

– Угу, – кивнул Ланс.

– Тогда качай.

Налетевший порыв ветра распушил ей волосы, и, смеясь, она откинула голову назад, словно паря в круге солнечного света. Ланс невольно залюбовался ею, но внезапно зашевелившееся где-то под ложечкой липкое чувство страха вновь подняло голову, назойливо напомнив о себе. Он осознавал, что вместе с ее триумфальным успехом придет и очередная разлука, что уведет Мари еще дальше, выше к славе! Будет ли она любить его как прежде и захочет ли быть с ним здесь, в Нью-Йорке? Машинально толкая качели вперед, он все больше погружался в эти тягостные думы и оттого тускнел, становясь частью незатейливого пейзажа детской площадки. Мари, чья телепатическая способность чувствовать его не раз заставляла удивляться, тревожно спросила:

– Ну что тебя гнетет?

На душе стало еще сквернее.

– Ничего, – солгал Ланс, отводя глаза в сторону, как бы заинтересовавшись проехавшей мимо полицейской машиной.

Спрыгнув с качелей, она с ловкостью кошки поднырнула под его руку, заглянув в глаза.

– Врешь, – вынесла она свой вердикт.

– Может, пойдем в наше кафе, позавтракаем? – начал менять тему разговора Ланс, погасив эмоции.

Она, улыбнувшись и плутовски сощурив глаза, шепнула ему на ухо:

– Не-а, пойдем домой.

Устыдившись своих мыслей и потеряв нить внутреннего диалога, Ланс, утонув в зеленом омуте ее глаз, в очередной раз понял, что без нее пропадет.

Мари, как и все дети, рожденные от любви, купалась в ней с детства, несмотря на то что рано потеряла мать. Отец боготворил свою суженую и, будучи однолюбом, так и не женился второй раз, отдавая все тепло своей души малышке. Он всегда был для нее другом, советчиком, воспитывая в ней в то же время самостоятельность в выборе поступков и суждений. И у нее от него никогда не было тайн, отец всегда находил ответы и приходил на помощь в самые сложные моменты, когда бы она к нему ни обратилась, как в детском возрасте, так и потом. Он являлся для нее олицетворением неиссякаемой любви, надежности и заботы, невольно закладывая в ее подсознание образ будущего супруга, тех качеств, что так ценились Мари. И, наверное, поэтому сильная половина человечества оценивалась ею сквозь призму отцовских достоинств, отметая отношения с молодыми сексуально озабоченными ровесниками, не дотягивающими до этой планки, и внимание женатых мужчин, видящих в ней лишь смазливую мордашку и способ отвлечься от семейной рутины… Как ни странно, но их встреча, предначертанная свыше, явилась обоим как откровение. Устав от любовных ласк, они лежали и просто смотрели друг на друга, и в этом магическом безмолвии застывшего времени была чарующая глубина, которую Ланс не хотел отпускать. На ум отчего-то пришли строчки старого русского романса, что когда-то пела ему мама:

– «День и ночь роняет сердце ласку, / День и ночь кружится голова, / День и ночь взволнованною сказкой / Мне звучат твои слова», – стал тихо напевать он себе под нос, глядя на Мари.

– «Только раз бывают в жизни встречи, / Только раз судьбою рвется нить, / Только раз в холодный зимний вечер / Мне так хочется любить!»1 – продолжила она и, нежно коснувшись его щеки, потянулась за поцелуем. – Не грусти больше, – прошептала Мари. – Я в душ.

– А я на кухню готовить завтрак. Как тебе брокколи и яичница с беконом?

– И тостами! – крикнула его любовь уже из ванной.

– Хорошо. Тосты с персиковым джемом, как ты любишь?