Дмитрий Вектор – Отражение вечности (страница 5)

Первый день чего? Договора?

Я вернулась в кабинет тети с фотографией в руках. Дневник все еще лежал на полу там, куда я его швырнула вчера. Я подняла его и начала листать, ища начало. Самую первую запись.

Она оказалась не от тети Маргарет. Почерк был другим – более старомодным, с длинными росчерками. Дата: "7 апреля 1847 года".

"Меня зовут Элеонора Кэтрин Блэквуд, и сегодня я совершила ошибку, которая проклянет мой род на века.

Он пришел ко мне три месяца назад, когда мне исполнилось двадцать два. Назвался Кайденом, стражем Порога. Сказал, что я особенная, что в моей крови течет древняя магия, что я могу видеть то, что скрыто от других.

Я не поверила. Смеялась ему в лицо. Но он показал мне Иномир.

Боже всемогущий, как он прекрасен. Небо цвета аметиста, города из света, существа, которых не описать словами. Я провела там всего час, но этого хватило. Я влюбилась. Не в Кайдена – в тот мир. В возможность прикоснуться к магии, которую христианство вытравливало из нашей реальности веками.

Он предложил сделку. Я стану Хранительницей – буду защищать границу между мирами. Взамен получу силу, долгую жизнь, способность творить чудеса. Цена – я не смогу иметь детей. Магия Иномира сожжет эту способность.

Я согласилась не раздумывая. У меня не было детей, не было мужа, не было ничего, кроме этого пустого особняка и приличий викторианского общества. Что я теряла?

Ритуал прошел в ночь полнолуния. Кайден провел меня сквозь Порог. Там, в Иномире, перед Советом Хранителей я приняла Клятву. Почувствовала, как магия врывается в мою кровь, меня на части, переплавляет заново.

Когда все закончилось, Кайден сказал то, о чем умолчал раньше.

Магия передается по крови. Если у меня не будет детей – Порог останется без Хранительницы после моей смерти. Но есть лазейка в договоре: магия может перейти к ближайшей родственнице по женской линии. Сестре. Племяннице. Внучатой племяннице.

Пока существует хоть одна женщина моей крови – Порог будет требовать ее.

Я прокляла его. Назвала лжецом и манипулятором. Но было поздно. Клятва дана, магия принята, путь назад отрезан.

У меня есть сестра – Джоанна. Ей девятнадцать. Она выйдет замуж через месяц, родит детей, и одна из ее дочерей унаследует мое проклятие.

Я хотела свободы, а обрекла свой род на вечное рабство.

Прости меня, дитя будущего, кто читает это. Я не знала. Клянусь, я не знала".

Следующие страницы были записями разных женщин. Дочь Джоанны, Кэтрин, приняла дар в 1889 году. Ее племянница Маргарет-старшая – в 1934. Моя бабушка Элизабет – в 1962. Тетя Маргарет – в 1987.

Каждая начинала с гнева. Каждая проклинала Элеонору за эгоистичный выбор. Каждая в итоге принимала дар, потому что альтернатива была хуже.

И каждая, каждая из них писала о Кайдене.

О том, как он обучал их магии. Как был терпелив и внимателен. Как никогда не переходил границы, но всегда был рядом. Как они влюблялись в него – постепенно, неизбежно, обреченно.

Потому что он был единственным, кто понимал. Единственным, кто разделял их одиночество. Единственным, кто оставался, когда все остальные уходили, старели, умирали.

"Он не дает мне любить его, – писала моя бабушка Элизабет в 1975 году. – Говорит, что это жестоко с его стороны – привязывать к себе смертную. Что он видел слишком много смертей тех, кто ему дорог. Но я вижу, как он смотрит на меня. Вижу боль в его глазах, когда думает, что я не замечаю. Он любит меня. Просто не имеет права в этом признаться".

"Я стареею, – последняя запись тети Маргарет, датированная месяцем до ее смерти. – Сердце отказывает. Врачи говорят – максимум полгода. Я не боюсь смерти. Боюсь оставить его одного. Боюсь, что Вероника возненавидит меня за выбор, который я сделала сорок лет назад. Но больше всего боюсь, что она откажется. И тогда все – вся наша линия, все жертвы – были напрасны.

Кайден, если ты читаешь это (а я знаю, что читаешь – ты всегда читал наши дневники после нашей смерти): прости ее. Она не виновата. Это я выбрала за нее. Это мой грех, не ее.

И если она согласится береги ее. Она сильная, моя девочка. Сильнее, чем я была. Может быть, она сможет то, что не удалось нам – жить, а не только существовать. Любить, а не только служить.

Дай ей шанс, который мы так и не получили".

Я закрыла дневник и прижала его к груди. Слезы текли по лицам сами собой – я даже не заметила, когда начала плакать.

Все это время я думала, что меня предали. Что тетя сделала эгоистичный выбор. Но она все они просто пытались выжить в системе, которую не создавали. Проклятие, начавшееся с одного импульсивного решения Элеоноры, катилось через поколения как снежный ком, увеличиваясь с каждой жертвой.

И Кайден он не был злодеем. Он был пленником того же проклятия. Вечным свидетелем чужих жизней, чужой боли, чужой любви, к которой не мог прикоснуться.

– Ты прочитала, – его голос прозвучал за моей спиной.

Я не обернулась. Просто кивнула, не в силах говорить.

– Я хотел рассказать сам. – Он подошел ближе, и я почувствовала теплоту, исходящую от него. – Но ты должна была узнать от них. От женщин твоего рода. Только их слова имели право осудить или оправдать.

– Элеонора не знала, – я вытерла слезы рукавом. – Ты не сказал ей про магию по крови до ритуала.

– Совет запретил мне говорить. – В его голосе была старая боль. – Сказали: если кандидатка узнает о последствиях – откажется. Лучше поставить перед фактом. Я был молод тогда. Всего триста лет службы. Думал, что Совет знает лучше.

Я обернулась. Он стоял у окна, освещенный вечерним солнцем, и выглядел таким человечным. Усталым. Виноватым.

– Триста лет, – повторила я. – Тебе тогда было триста лет?

– Служба начинается в сотню. – Он улыбнулся печально. – Сейчас мне две тысячи четыреста двадцать один год. Но кто считает?

– Ты видел, как умерли все. Элеонора, ее племянница, все до моей тети.

– Видел. – Простой ответ. – И буду видеть, как умрешь ты. Потом твоя дочь, если решишься родить несмотря ни на что. Потом – ее дочь. Так было, так будет. Пока кто-нибудь не разорвет проклятие.

Я встала, держа дневник как щит.

– Как? Как его разорвать?

Кайден долго смотрел на меня. Потом сказал то, что перевернуло все:

– Выйти замуж за Хранителя.

Тишина. Только тиканье старых часов на стене.

– Что?

– Проклятие существует, потому что Хранительница не может иметь детей от обычного человека. Магия несовместима. Но если она родит от Хранителя ребенок унаследует силу напрямую, без проклятия. Договор будет выполнен – линия продолжится, но следующее поколение получит выбор. Настоящий выбор, без ультиматумов.

Я отступила на шаг.

– Ты предлагаешь мне выйти за тебя замуж?

– Нет. – Он покачал головой. – Это против всех правил. Хранители и Хранительницы не могут быть вместе. Совет казнит нас обоих за попытку нарушить закон. Я просто говорю тебе правду. Которую скрывал от всех твоих предшественниц, потому что не имел права озвучить.

– Почему сейчас?

– Потому что ты последняя. – Его голос стал тише. – После тебя линия Элеоноры прервется. У тебя нет сестер, нет кузин. Если ты умрешь без потомства – проклятие закончится само собой. И мне не придется встречать следующую. Я буду свободен от этого Порога.

Понимание ударило как пощечина.

– Ты хочешь, чтобы я отказалась.

Он не ответил. Но молчание было красноречивее слов.

– Ты хочешь, чтобы я выбрала нормальную жизнь. Вышла замуж за Дэвида, родила детей, умерла в старости, счастливая и запечатанная. И тогда ты наконец освободишься от этого проклятого долга. Больше не будет Хранительниц, которых ты обречен любить и терять.

– Вероника.

– Скажи правду! – крикнула я, и дневник полетел в стену. – Вся эта философия про "твой выбор", про "высший долг" – ложь? Ты манипулировал мной с самого начала? Показывал дневник, чтобы я почувствовала вину? Рассказывал о последствиях, чтобы напугать?

– Я говорил правду, – он шагнул ко мне. – Каждое слово – правда. Да, я устал. Да, я хочу покоя. Но я также знаю, что ты можешь быть великой Хранительницей. Лучшей, чем все, кто был до тебя. В тебе столько силы, столько огня.

– Не смей! – Я замахнулась, и он поймал мою руку. Теплая ладонь сомкнулась вокруг моего запястья, и между нами пробежала искра – буквально. Электрический разряд, заставивший нас обоих вздрогнуть.

Мы замерли так, в паре сантиметров друг от друга. Его глаза – эти невозможные, вечные глаза – смотрели прямо в мою душу.

– Я не хочу, чтобы ты страдала, – прошептал он. – Но также не хочу, чтобы мир погрузился в хаос. Я не знаю, что правильно, Вероника. Впервые за две тысячи лет – не знаю.

Его признание было неожиданным. Уязвимым. Настоящим.

Я высвободила руку и отступила. Нужна была дистанция, чтобы думать.

– У меня до рассвета, – сказала я. – До рассвета я должна решить.