Дмитрий Вектор – Код Азулежу (страница 4)
Я не торопила его. У меня было своё занятие.
Пока Тьягу ходил на встречу, я провела ревизию. Профилактическую, скажем так – внеплановую проверку всех систем с точки зрения того, что принято называть «оборонным потенциалом». Это звучит претенциозно, но ситуация требовала честной оценки. Если Коллекционер наблюдал за домом месяц, если Беатриш ушла слишком легко, если послание за плиткой действительно несёт в себе то, о чём я подозреваю – значит, визит незваных гостей был вопросом не «если», а «когда».
Итак, что у меня есть.
Замок на входной двери – старый, цилиндровый, с механизмом фирмы, которой уже лет сорок как не существует. Это, как ни странно, плюс: современные отмычки к нему не подходят, а значит, взломщику придётся либо возиться долго, либо применять грубую силу. На случай грубой силы у меня есть дверная коробка из каштанового дерева, которая за сто лет стала такой плотной, что по прочности не уступает некоторым породам камня. Я однажды видела, как слесарь с монтировкой пытался поменять замок без ключа. Он потел сорок минут. Я ему не помогала – из принципа.
Ставни на кухонном окне – деревянные, с металлическими задвижками. При быстром открытии снаружи они дают звук, который соседи снизу однажды приняли за выстрел и вызвали полицию. Это было в 2019 году, когда сквозняк был особенно неожиданным. Полиция приехала, осмотрелась, выпила у доньи Консейсан кофе и уехала. С тех пор я использовала ставни как последний резерв в арсенале – слишком эффективно, чтобы расходовать попусту.
Была ещё вентиляционная решётка в ванной, которая при определённом давлении начинала выть, как живой организм – долго, пронзительно и абсолютно пугающе. Это не дефект. Это характер.
В целом – я была готова.
Тьягу лёг спать около одиннадцати. Он поставил телефон заряжаться, запустил белый шум через маленькую колонку на прикроватном столике – это его привычка, без белого шума он засыпал плохо – и через четверть часа дышал ровно и глубоко. Я снизила скрип половиц до минимума, притушила гул нагревательного бака и дала ему поспать.
Гость появился в половине третьего.
Я почувствовала его раньше, чем он добрался до подъезда – через вибрацию ступеней. Кто-то поднимался по лестнице медленно и намеренно: так ходят люди, которые хотят не шуметь, но у которых обувь на твёрдой подошве, и это их выдаёт. Профессиональная ошибка. Если идёшь красть, надевай мягкую обувь – это базовое правило, которое знают даже коты, хотя у котов, конечно, врождённое преимущество.
Шаги остановились у моей двери.
Я подождала. Дала ему время себя проявить.
Пауза секунд в двадцать – он, по всей видимости, слушал тишину за дверью. Потом – тихий, очень профессиональный звук: металл о металл, почти неслышимый. Отмычка. Он начал аккуратно работать с замком – методично, без спешки, с той уверенностью, которая бывает у людей, делавших это много раз.
Я заклинила личинку.
Не сразу – дала ему секунд тридцать поработать, чтобы он успел почувствовать, что почти получилось. Это важный психологический момент: человек, который думает, что почти справился, не отступает. Он давит сильнее. А потом – когда механизм намертво встаёт в положении «никуда ты не войдёшь» – переживает это острее, чем если бы с самого начала было ясно, что не выйдет.
Тихое ругательство за дверью. Не по-португальски.
Интересно.
Он попробовал снова. Потом ещё раз. Потом сделал паузу – я представляла его там, в темноте подъезда, стоящего перед моей дверью с отмычкой в руке и неприятным ощущением, что что-то идёт не так. Мой замок не должен был сопротивляться – с точки зрения любого справочника по взлому это старьё, которое открывается за минуту. Но справочники не учитывают характер. Справочники вообще слишком самонадеянные вещи.
Потом он переключился на кухонное окно.
Я его ждала.
Снаружи к кухонному окну можно добраться по узкому карнизу, который идёт вдоль фасада с третьего этажа. Я знаю об этом, потому что в 1994 году один жилец возвращался домой этим путём регулярно, после того как его жена поменяла замок. Карниз выдерживает человека, если тот не делает резких движений и не ест слишком много паштела-ди-ната. Наш гость был, судя по вибрации, среднего веса и явно не страдал от страха высоты.
Он добрался до ставни и потянул.
Я выждала ровно столько, сколько нужно для максимального эффекта, и распахнула её изнутри с такой силой, что удар дерева о стену прогремел в ночной тишине как выстрел из пистолета – резко, оглушительно, с длинным эхом, которое покатилось вниз по улице и вернулось обратно, слегка видоизменённое мостовой и стенами соседних домов.
Человек на карнизе отшатнулся.
Я услышала, как он вцепился в подоконник, как по штукатурке царапнула подошва ботинка, как он удержался – едва, на пределе – и через несколько секунд начал быстро уходить обратно по карнизу. Без спешки – нет, он себя контролировал, этот человек, – но заметно быстрее, чем пришёл.
В доме зажглись огни.
Студия – мгновенно, Аньес явно не крепко спала. Донья Консейсан – через полминуты: она встала, прошла на кухню – я слышала её шаги – и выглянула в окно. В подъезде на лестнице проснулся Фернанду, архивариус с четвёртого этажа: он открыл дверь, послушал тишину и закрыл обратно – человек, который знает, что в таких домах звуки бывают разные, и не все из них требуют участия.
Тьягу проснулся последним. Сел в кровати, убрал белый шум.
– Что это было? – спросил он темноту.
Я капнула из крана один раз.
– Снаружи кто-то был?
Один раз.
Он встал, подошёл к кухонному окну, посмотрел на открытую ставню, на карниз, на пустую ночную улицу внизу. Закрыл ставню. Проверил замок на входной двери – тот сидел крепко и невинно, как будто только что не отражал профессиональный взлом. Тьягу потрогал его, повернул ключ туда-обратно, убедился, что работает нормально.
– Ты его прогнала?
Один раз. Потом – немного самодовольно – ещё один.
Тьягу хмыкнул. Это был звук, в котором смешались облегчение, недоверие к себе и что-то похожее на благодарность. Он вернулся в спальню, сел на кровать и несколько минут просто молчал, глядя в пол.
– Он придёт снова? – спросил он наконец.
Долгая пауза. Потом – один раз. Без колебаний.
– Угу, – сказал Тьягу. Не с тревогой – скорее с той сухой деловитостью, с которой принимают неизбежное. – Тогда надо, наверное, придумать что-то получше.
Он лёг обратно и долго лежал с открытыми глазами, думая. Я слышала, как работает его голова – не в метафорическом смысле, а буквально: у людей, которые активно думают ночью, меняется ритм дыхания и напрягаются плечевые мышцы. Тьягу думал хорошо – системно, инженерно, несмотря на всю свою творческую профессию. Это я в нём уважала.
Примерно через час он достал телефон и написал сообщение Беатриш. Я видела отражение экрана в тёмном стекле: «Ночью был кто-то у окна. Ушёл. Но вы были правы: времени мало. Завтра в десять – здесь. Нужно открывать сейф.».
Ответ пришёл через тридцать секунд: «Буду. Не трогайте плитку до моего прихода.».
Тьягу положил телефон и наконец закрыл глаза.
Я в последний раз проверила замок, ставни, решётки – всё, что составляло мою линию обороны – и занялась тем, чем занимаются дома в три часа ночи: стала слушать город. Лиссабон в это время говорит вполголоса. Где-то далеко – у реки – гудел паром. Трамваи молчали до рассвета. Кошки на мостовой вели свои ночные переговоры, смысл которых людям недоступен, но я, честно говоря, тоже не всегда понимаю – у них своя система, очень древняя и очень засекреченная.
Клаус снизу прошёл по лестнице мимо моей двери около четырёх утра – медленно, деловито, слегка задержался у порога и тихо потёрся о дверной косяк. Это на нашем с ним языке означало примерно: «я всё видел, ты справилась, не расслабляйся».
Умный кот.
Но вот чего Клаус не видел – потому что смотрел снаружи, а я изнутри – это небольшой предмет, который ночной гость, уходя по карнизу, обронил у подоконника. Я заметила его только под утро, когда первый серый свет лёг на кухонный пол. Маленький, прямоугольный, чёрный.
Флешка.
Она лежала на подоконнике – аккуратно, почти намеренно, как будто её не уронили случайно, а оставили специально. Как приглашение. Или как предупреждение. Или, что хуже всего, как приманку.
Я решила не говорить Тьягу об этом до прихода Беатриш.
У меня было предчувствие, что утро будет насыщенным. А предчувствиям я доверяла – за сто лет они меня ещё ни разу не подводили. Ну почти ни разу. Те две революции, которые я немного не предугадала, не в счёт – там у всех было плохое предчувствие, просто никто не слушал.
За окном начинало светать. Небо над Тежу становилось из чёрного тёмно-синим, потом серым, потом – той особенной розовато-жемчужной гаммой, которую художники называют «лиссабонский рассвет» и которую не получается передать ни на одной фотографии, сколько бы туристов ни старалось. Алфама просыпалась – постепенно, нехотя, с тем достоинством, которое бывает только у очень старых вещей, переживших многое и научившихся не торопиться.
Я тоже не торопилась.
Флешка лежала на подоконнике. Тьягу спал. Беатриш собиралась прийти в десять.
Глава 5. Тень капитана.
Память у домов устроена иначе, чем у людей.
Люди помнят образами – вспышками, фрагментами, запахами, привязанными к конкретным ощущениям, которые потом размываются и переплетаются с другими, пока воспоминание не становится похоже на старую фотографию: подлинное, но уже немного нереальное. Я помню иначе. Я помню телесно – если можно так сказать о существе, у которого вместо тела кирпич и известь. Каждое событие, которое происходило внутри меня, отпечаталось в моих стенах физически: вот эта трещина в углу спальни появилась в ноябре 1941 года, когда соседний дом бомбили – война шла за морем, но отголоски её долетали и до Лиссабона. Вот потемнение на потолке кухни – след от пожара 1963 года, маленького, быстро погашенного, но достаточного, чтобы оставить след на штукатурке и в памяти. Вот истёртость паркета у окна гостиной – от одной женщины, которая жила здесь в пятидесятых и каждый вечер стояла у окна, ждала кого-то, кто так и не пришёл.