Дмитрий Вектор – Код Азулежу (страница 3)

В ту ночь, пока Тьягу спал, я начала переговоры.

Начала я с Чердака. Это правильно – с Чердака всегда нужно начинать, потому что если ты не поставишь его в известность первым, он обидится и потом неделю будет скрипеть стропилами в самое неподходящее время. Чердак у нас – личность сложная. Он самый старый из нас, и это его, по всей видимости, сильно испортило. Помнит всё, что было, и ни о чём не может говорить без того, чтобы не вспомнить, как раньше было лучше. Раньше у него хранили важные вещи. Кожаные чемоданы с медными замками. Ящики с книгами, которые пахли так, что даже крысы ходили туда не за едой, а за эстетическим удовольствием. Деревянные манекены портних. Старый граммофон, который однажды заиграл сам – никто так и не понял почему, но я подозревала, что это был Чердак в своём обычном репертуаре «посмотрите на меня».

Теперь у него хранятся велосипед Тьягу с вечно спущенным колесом, три сломанных стула, которые жалко выбросить, коробки с ёлочными игрушками жильцов со второго этажа и полная темнота, которой Чердак явно дорожит больше всего остального.

Я тронула его через общую балку.

Долгая пауза. Потом – неохотный ответ, что-то вроде медленного, усталого скрипа, который на нашем языке означал примерно «слушаю, но без энтузиазма».

Я объяснила ситуацию. Беатриш, сейф, послание. Угроза сноса.

Чердак помолчал. Потом выдал длинную вибрацию, которую я расшифровала как «я всё равно говорил, что этим кончится», – он всегда так, никогда не ошибался задним числом.

Потом – неожиданно – он добавил кое-что важное. Оказывается, Беатриш приходила к нам не первый раз. Месяц назад, пока Тьягу был в Порту на три дня, в подъезде появлялся мужчина в сером костюме, который долго стоял у почтовых ящиков и смотрел на список жильцов. Чердак его видел через слуховое окно. Мужчина что-то записал и ушёл.

Это была новость. Неприятная.

Следующей я подключила Студию.

Студия – квартира на втором этаже, прямо подо мной, и мы с ней принципиально разные. Она была переделана лет десять назад новым владельцем в так называемое «творческое пространство»: снесла все внутренние стены, поставила панорамные окна, которые ужасно пропускают холод, покрасила балки в белый, постелила отполированный бетонный пол и теперь сдаётся посуточно туристам, которые хотят «почувствовать аутентичный Лиссабон», не выходя из квартиры с кофемашиной и умной колонкой.

К ней у меня отношение сложное. С одной стороны – предательница, от неё ушла вся история, всё, что делало нас домом, а не «объектом для краткосрочной аренды». С другой стороны – она единственная в доме, кто постоянно видит новых людей, а это разведывательное преимущество, которым грех не воспользоваться.

Нынешняя постоялица Студии – молодая бельгийка по имени Аньес, которая приехала в Лиссабон писать диссертацию о португальском импрессионизме, но большую часть времени проводила в кафе через улицу, рисуя в блокноте каких-то абстрактных птиц и записывая в телефон мысли, которые потом так и не становились диссертацией. Аньес была тихой, аккуратной, пила много травяного чая и по вечерам смотрела старые фильмы с французскими субтитрами. В целом – идеальный постоялец, которого мне никогда не достанется.

Через вентиляцию я передала в Студию слабый резонанс – осторожный, вопросительный. Студия ответила немедленно, с той молодой готовностью, которая меня и раздражает, и немного умиляет: давай, слушаю, что у тебя.

Я объяснила про Беатриш, про сейф, про угрозу сноса.

Реакция была неожиданной. Студия сообщила, что Аньес вчера вечером разговаривала в подъезде с соседом со второго этажа – Фернанду, тихим архивариусом, который живёт здесь уже восемь лет и которого я искренне уважаю за то, что он единственный житель дома, читающий бумажные книги без иронии. Аньес показала Фернанду фотографию на телефоне – человек в сером костюме. Тот же, которого видел Чердак.

– Это Коллекционер, – сказал Фернанду Аньес. Тихо, почти без интонации. – Он скупает «душу» старых домов. Не метафорически.

Аньес засмеялась. Фернанду не засмеялся.

Я переварила это. Коллекционер – значит, у нашей проблемы есть имя. Пока ещё без лица, кроме серого костюма, но имя – это уже что-то. Имя – это первый крючок, за который можно потянуть.

Третьей в нашем ночном совещании была донья Консейсан. Это отдельная история.

Донья Консейсан живёт на первом этаже, в Квартире А, которую все неофициально называют «крепостью». Она живёт здесь с 1978 года – дольше, чем кто-либо другой из нынешних обитателей. Она пережила революцию, три смены правительства, четырёх соседей, которые делали ремонт в неположенное время, и одну попытку управляющей компании установить в подъезде домофон с видеокамерой. Домофон был установлен. Камера проработала два дня. Что случилось с камерой, донья Консейсан не комментировала, а все остальные предпочитали не спрашивать.

Её кот Клаус, вы помните, – рыжий, умный, с манерами бывшего европейского аристократа, вынужденного работать управляющим в провинциальной гостинице. Он единственный в доме, кто может свободно перемещаться между всеми этажами – донья Консейсан оставляла свою дверь приоткрытой для Клауса в любое время дня и ночи, что я лично считала нарушением режима безопасности, но вслух никогда не говорила.

Через вентиляцию донья Консейсан не слышала ничего – человеческий слух не тот – но Квартира А слышала меня отлично, и мы с ней обменялись информацией в обход хозяйки. Выяснилось, что донья Консейсан знала про сейф. Не знала, что в нём, но знала, что он существует. Ещё в восьмидесятых предыдущая жилица третьего этажа – пожилая вдова по имени Назарэ – говорила ей об этом. Назарэ говорила, что сейф «не должны открывать чужие руки». Почему – объяснить не успела, потому что в 1987 году переехала к дочери в Фару и больше не возвращалась.

Это была уже целая история. Это была, честно говоря, история с глубиной, которая начинала меня беспокоить – в хорошем смысле, в том смысле, в котором беспокоит детектив, когда понимает, что дело сложнее, чем казалось на первый взгляд, и значит – интереснее.

Под утро, когда город за окнами начал просыпаться – сначала чайки над Тежу, потом трамваи, потом запах кофе и свежего хлеба из пекарни на углу, – я подвела итог нашего ночного совещания.

Факты располагались следующим образом. Беатриш знает о сейфе и приходила не случайно. Коллекционер в сером костюме следил за домом минимум месяц. Архивариус Фернанду знает о Коллекционере и явно не считает его безобидным. Старая вдова Назарэ предупреждала о сейфе ещё сорок лет назад. И – самое главное – все эти нити тянулись к одному узлу, к одному году, к одному человеку.

К капитану 1924 года.

Тьягу проснулся в восемь утра с растрёпанными волосами и видом человека, который плохо спал, но не готов в этом признаваться. Поставил кофе, съел кусок хлеба, стоя у окна и глядя на утреннюю Алфаму с тем особым выражением, которое бывает у людей в промежутке между «ещё не проснулся» и «уже начал думать». Потом взял телефон и набрал Беатриш.

Она ответила на второй гудок.

– Я прочитал сообщение, – сказал он без предисловий.

– Знаю, – ответила Беатриш. – Ждала вашего звонка.

– Вы знали, что стена сигнализирует?

– Я знала, что дом живой, – сказала она. – Это не одно и то же.

Тьягу посмотрел на стену в коридоре.

– Нам нужно встретиться, – сказал он. – Но не здесь.

Пауза.

– Почему не там?

– Потому что там она всё слышит, – объяснил Тьягу и покосился на вентиляционную решётку над столом с таким выражением, как будто только что сформулировал нечто, о чём давно догадывался.

Я почувствовала что-то вроде обиды. А потом – что-то вроде гордости. Он понял правила игры быстрее, чем я ожидала.

– Хорошо, – согласилась Беатриш. – Есть одно кафе на Руа-ди-Сан-Жуан-да-Прасе. Столик у окна. Через час.

Тьягу убрал телефон, допил кофе, надел куртку и уже у двери остановился. Обернулся.

– Слушай, – сказал он в пространство квартиры – уже привычно, без самосознательного смущения, как будто делал это всю жизнь, – пока меня нет: ничего не открывай никому. Ладно?

Один раз. Тихо и уверенно.

Дверь захлопнулась.

Я осталась одна – в первый раз за последние сутки ощутив эту тишину не как покой, а как напряжение. Как паузу перед следующей нотой. Клаус на лестнице потянулся, посмотрел на мою дверь жёлтым глазом и мягко прошёл мимо – у него были свои дела.

А у меня – своё ожидание и один нераскрытый вопрос, который крутился в моих трубах, как вода перед сливом: кто такой этот Коллекционер, который приходит и смотрит на списки жильцов? И почему, думала я, прислушиваясь к тишине пустой квартиры, почему Беатриш согласилась уйти так легко?

Слишком легко.

За окном прокричала чайка. Трамвай на повороте взял ноту, похожую на вздох.

Я ждала.

Глава 4. Ночной гость.

Тьягу вернулся из кафе около полудня – задумчивый, с бумажным стаканом кофе в руке, который он нёс так бережно, будто это был хрустальный сосуд с доказательствами по уголовному делу. Поставил стакан на стол, снял куртку, повесил на крючок у двери, сел и долго смотрел в окно на крыши Алфамы, где коты делали вид, что спят, а чайки делали вид, что не собираются ничего красть. Потом открыл блокнот и что-то записал. Закрыл. Открыл снова и дописал ещё одну строчку. Это у него называлось «обдумывать».