Дмитрий Вектор – Хроники пикирующего жука (страница 5)

Я вспомнил пункт четырнадцатый. Он был там – среди тех, которые Антонио зачитывал ровным голосом профессионального скучающего нотариуса. Тогда я не придал ему особого значения. Теперь придал.

– Значит, я буду жить между двумя противоборствующими группировками, – подытожил я.

– Между тремя, если считать ос, – уточнил Антонио без малейшей попытки смягчить это сообщение.

Меня проводили назад тем же слюдяным коридором. На выходе, у цветочного ящика, Чезаре остановился и произнёс самую длинную фразу за всё наше знакомство:

– Первое задание придёт сегодня ночью. Феромонная метка у восточного угла ящика. Найдёте сами.

– А если не найду?

Чезаре посмотрел на меня с тем выражением, которое у муравьёв, видимо, означает «это будет ваша проблема, а не наша».

– Найдёте, – сказал он и исчез.

Я вылез из-под ящика в послеполуденный сад. Солнце уже сползало набок, тени удлинялись, и весь сад был пронизан тем золотым светом, который фотографы называют «волшебным часом», а жуки называют «время, когда Нерон просыпается». Я огляделся.

Нерона не было видно. Это не означало, что его не было.

Я сел на тёплый край горшка с геранью, сахарный кристалл зажал между передними лапами и подумал о том, что за трое суток моя жизнь изменилась до неузнаваемости. Я был агентом, контрагентом, обладателем тайного знания о тоннелях и феромонных архивах. Я дал клятву на сахаре. Я должен был остерегаться тараканьей мафии, ос и ещё кого-то третьего, кого Антонио упомянул мимоходом с той же интонацией, с которой упоминают погоду – как нечто само собой разумеющееся, неизбежное и не требующее пояснений.

Маскарпоне всё ещё стояло на террасе. Синьора Бьянка снова забыла про него – теперь уже в стеклянном судке, накрытом бумажной салфеткой от мух. Запах добирался до меня даже здесь. Сливочный, густой, лёгкий и тяжёлый одновременно – как всё, ради чего стоит рисковать.

Я откусил маленький угол сахарного кристалла. Он хрустнул чисто и сладко.

Этот вкус был хорош. Но, честно говоря, маскарпоне был бы лучше.

Однако – пункт двадцать третий, кузнечик три сезона назад, тараканья группировка, осы и кто-то третий. Сначала нужно выжить. Потом – маскарпоне.

Под ящиком что-то тихо щёлкнуло. Кто-то, не торопясь, закрыл изнутри небольшую земляную пробку. Сеть северного сектора убрала за мной дверь.

Глава 5. Кухня как Колизей.

Первое задание было простым. Именно поэтому оно пошло не так.

Феромонная метка у восточного угла ящика обнаружилась ровно там, где сказал Чезаре, – маленькое пятнышко с запахом хвои и чего-то кислого, почти незаметное. Рядом с ним лежал крохотный кусочек коры с несколькими вдавленными точками. Я рассматривал его долго, пытаясь прочитать. Потом понял, что точки – это схема. Схема тоннеля, ведущего из-под цветочного ящика в подпол кухни. Маршрут был обозначен одной линией с тремя поворотами. В конце стояло что-то похожее на символ, который можно было интерпретировать как «наблюдать» или как «не трогать руками». Я выбрал оба варианта сразу.

Задача, насколько я понял, состояла в разведке. Антонио хотел знать, что тараканы делали на кухне в ночные часы и, главное, планируют ли они расширение в сторону кладовой, которая примыкала к одному из муравьиных транзитных узлов. Никакого контакта, никакого вмешательства. Прийти, посмотреть, уйти, доложить.

Я отлично умею приходить и смотреть. С «уйти» обычно возникают сложности.

Тоннель до кухонного подпола занял минут десять – он был старый, слегка осыпавшийся, с запахом, в котором смешались тосканская земля, плесень и отдалённый аромат оливкового масла. Масло просачивалось откуда-то сверху сквозь деревянные полы – слабо, почти неуловимо, но достаточно, чтобы понять: кухня близко. Это был запах цивилизации. Человеческой цивилизации, которая не подозревает, что под её половицами уже несколько сезонов разворачивается параллельная история.

Выход из тоннеля оказался в щели за трубой – той чугунной, горячей, старой трубе, которая идёт вдоль стены и греет кухню зимой. Сейчас труба была просто тёплой, по-июньски ненастойчиво, и её тепло я почувствовал через хитин ещё за полметра до выхода.

Я осторожно выглянул.

Кухня ночью – это совсем другое пространство, нежели кухня днём. Днём это царство синьоры Бьянки с её кофейником, фарфором и неизменной «Радио Тоскана», по которой каждое утро в девять часов играет что-то из Верди. Ночью – это Колизей. Большой, гулкий, пропитанный запахами дневной готовки, тёмный, если не считать зелёного огонька духовки в режиме ожидания. Этот огонёк давал достаточно света, чтобы видеть, и достаточно тени, чтобы не быть увиденным. При желании.

Желание у меня было. Я осмотрелся.

Их было много. Я ожидал нескольких – ну, десяток, ну, полтора. Но тараканы занимали кухню с такой основательностью, которая говорила о том, что они здесь не гости и никогда ими не были. По плинтусу шли колонны – не муравьиные, суетливые, а тараканьи, более широкие, более неторопливые, с той характерной уверенностью в движениях, которая бывает у тех, кто давно решил, что место уже занято. По столешнице двигались двое, толкая перед собой кусок засохшей пасты – тальятелле, судя по форме, – с видом грузчиков, которым доплачивают за сверхурочные. У плиты сидели трое и что-то обсуждали вполголоса.

И посередине всего этого, на возвышении – перевёрнутой крышке от кастрюли, лежавшей на боку у стены, – сидел он.

Дон Кармело был крупным. Для таракана – очень крупным. У него были тёмно-коричневые надкрылья с характерным рисунком, напоминавшим старую кожу дорогого кошелька, и манера держать усики – не суетливо и быстро, как большинство тараканов, а медленно, почти небрежно, как человек, который барабанит пальцами по столу не от нервозности, а от привычки к власти. Рядом с ним стояли двое охранников – одного размера с ним, молчаливые, с тем профессиональным безразличием во взгляде, которое обычно означает готовность к действию.

– Сколько? – спросил Кармело у таракана, стоявшего перед ним.

– Двести восемьдесят граммов, дон Кармело. Может, триста. Пачка надорвана, старуха не заметит.

– Триста, – сказал Кармело. – Бери двести пятьдесят. Аккуратно. Чтобы линия пыли по краю была ровная.

– Как всегда, дон Кармело.

– Не «как всегда». Лучше, чем всегда. Она стала замечать. Внук ей что-то сказал.

Я понял, что речь идёт о пачке спагетти – или чего-то аналогичного – в кладовой. «Операция по макаронам», о которой упоминал Антонио. Тараканы систематически похищали пасту из запасов синьоры Бьянки, соблюдая при этом такую осторожность, что та, по всей видимости, списывала недостачу на собственную рассеянность. Это было, нужно признать, изящно.

Я смотрел и запоминал. Ничего лишнего. Никакого вмешательства. Я профессионал. Я агент Сети северного сектора.

А потом у меня зачесалось надкрылье.

Не знаю, что именно послужило причиной. Возможно, пыль за трубой. Возможно, тепло кухни. Возможно, та самая высшая сила, которая следит за тем, чтобы жизнь Луиджи Великолепного никогда не была скучной. Зуд возник в самом неудобном месте – под левым надкрыльем, там, где крепятся перепончатые крылья. Я держался. Я держался честно, тридцать, может быть, сорок секунд.

Потом я чихнул.

Звук в ночной кухне был как выстрел в церкви. Тараканы мгновенно замерли – все, одновременно, как будто кто-то выключил звук в кино и нажал на паузу. Двое у плиты повернули головы. Носильщики тальятелле остановились. Охранники Кармело сделали шаг вперёд.

Сам дон Кармело медленно повернул усики в сторону трубы.

– Кто там, – сказал он. Не спросил – именно сказал, с тем интонационным выравниванием, которое делает фразу тяжелее вопросительного знака.

Я прижался к трубе. Горячий чугун обжёг бок.

Несколько секунд – тишина. Потом один из охранников начал медленно двигаться вдоль плинтуса в мою сторону. Он шёл бесшумно, стелясь по полу с той противоестественной плавностью, которая у тараканов получается естественно и именно поэтому производит такое неприятное впечатление.

Я начал отступать в тоннель. Медленно, спиной вперёд, не спуская глаз с кухни через щель. Охранник был уже в метре от трубы. Он заглянет за неё через несколько секунд, и тогда.

В этот момент произошло то, чего не планировал никто.

Сверху, с полки над плитой – той самой, на которой синьора Бьянка хранила специи в маленьких жестяных банках, – что-то упало. Громко, металлически, с таким звоном, что охранник шарахнулся в сторону, Кармело вскочил с крышки кастрюли, носильщики бросили тальятелле и рванули под плинтус. Банка с орегано катилась по полу, рассыпая содержимое, и запах – резкий, пряный, обволакивающий – мгновенно заполнил всё пространство.

Орегано – это, должен сказать, химическое оружие по меркам насекомого. Тараканы дезориентируются в нём полностью. Это не я придумал, это факт, и именно поэтому итальянские хозяйки держат его на кухне – не только ради пиццы.

Хаос был полный. Тараканы метались, теряли направление, сталкивались друг с другом. Носильщики так и не подобрали тальятелле – длинная лента пасты лежала посередине кухонного пола. Охранник Кармело кружил на месте, потеряв ориентацию в пряном облаке.

Я воспользовался моментом и нырнул обратно в тоннель.

Только там, уже в темноте, я позволил себе выдохнуть. Потом подумал: кто уронил банку с орегано?