Дмитрий Вектор – Эхо Синтры (страница 2)

Утром, после холодного душа, она заставила себя спуститься к завтраку. Огромная столовая с длинным обеденным столом, рассчитанным минимум на двадцать персон, была пуста. Лишь на одном конце было сервировано на одного. Накрахмаленная салфетка, серебряные приборы и одинокая чашка кофе. Лара поела в звенящей тишине, чувствуя себя персонажем готического романа, приехавшим в замок к таинственному графу . Её обслуживала молчаливая пожилая женщина в чёрном платье, которая появлялась и исчезала так тихо, что казалась ещё одним призраком этого дома.

Вернувшись в холл, Лара нашла там Тьягу. Он стоял у высокого стрельчатого окна, глядя на окутанный туманом сад, и его неподвижный силуэт на фоне бледного утреннего света выглядел неземным . Он обернулся, словно почувствовав её присутствие.

– Вы готовы, мисс Вэнс? – спросил он всё тем же ровным голосом, в котором не было и тени вчерашнего раздражения.

– Да, готова, – ответила она, стараясь выглядеть собранной и профессиональной. – Я бы хотела как можно скорее оценить объём работ.

Он кивнул и, не говоря ни слова, повёл её по коридору, который отходил от главного холла. Они миновали несколько закрытых дверей, и Лара снова отметила эту неестественную тишину, с которой двигался хозяин поместья. Наконец, он остановился перед двойными резными дверями и, вставив в замочную скважину длинный старинный ключ, открыл их.

Лара замерла на пороге, поражённая. Она оказалась в длинной галерее, тянущейся вдоль всего крыла дома. С одной стороны располагался ряд высоких арочных окон, выходящих в сад, но густые кроны деревьев создавали в помещении вечный зелёный полумрак . Противоположная стена была полностью покрыта фресками.

Это была целая история, разворачивающаяся в последовательности сцен, как средневековый комикс для знати. Лара медленно пошла вдоль стены, её профессиональный взгляд жадно впитывал детали. Стиль был поздним Ренессансом, с явным влиянием итальянской школы, но в нём чувствовалась какая-то местная, португальская самобытность . Картины рассказывали историю любви: вот юноша и девушка встречаются в цветущем саду; вот они тайно венчаются в маленькой часовне; следующая сцена изображала пир, танец, счастье. Фигуры были выписаны с удивительным мастерством, но лица казались немного стёртыми, словно от времени или слёз, пролитых на них.

– Впечатляет, – выдохнула Лара, обращаясь скорее к себе, чем к Тьягу.

– Семейная легенда, – отозвался он, стоя позади неё. Его близость была почти неощутимой, но Лара чувствовала её всем телом, как падение атмосферного давления перед грозой .

Она перешла к следующей части фрески, и тон повествования резко сменился. Радость исчезла, уступив место трагедии. Та же девушка, теперь в тёмном платье, стоит у окна, глядя вдаль. Следующая сцена – юношу, её возлюбленного, уводят стражники. Его лицо искажено яростью и отчаянием. И последняя, самая крупная фреска, занимавшая центр стены: девушка одна, в той же комнате у окна. Её фигура выражала бесконечную, окаменевшую скорбь. Именно эта часть пострадала от времени больше всего – краски потускнели, по штукатурке змеились трещины.

– Это то, что вам предстоит восстановить, – сказал Тьягу, указывая на последнюю сцену. – Нужно вернуть ей первоначальный вид. Сохранить стиль, но освежить цвета.

Лара подошла ближе, надевая тонкие перчатки. Она провела кончиками пальцев по холодной, шероховатой поверхности стены. Что-то было не так. Как профессионал с многолетним опытом, она чувствовала это на интуитивном уровне. Текстура штукатурки была неоднородной. Она прищурилась, внимательно осматривая трещинки вокруг фигуры скорбящей женщины. В одной из них, почти незаметной для непрофессионального глаза, она увидела то, чего здесь быть не должно. Под верхним, тускло-коричневым слоем краски проглядывал крошечный, с булавочную головку, скол другого, более яркого пигмента. Лазурит. Чистый, сияющий ультрамарин.

Сердце Лары забилось быстрее. Натуральный лазурит в ту эпоху был дороже золота. Его использовали для изображения одеяний Мадонны или королевских мантий. Использовать его для фона в сцене скорби было немыслимо .

– Мистер де Алмейда, – медленно произнесла она, не отрывая взгляда от стены, – эта фреска… она была переписана.

В галерее повисла тишина, ставшая ещё более плотной.

– Что вы имеете в виду? – голос Тьягу прозвучал глухо.

– Под этим слоем краски есть другой, – Лара повернулась к нему. – Более старый и, смею предположить, гораздо более ценный. То, что я вижу – это не оригинал. Это… палимпсест. Позднейшая запись поверх первоначальной.

Она ожидала увидеть на его лице удивление, интерес, что угодно. Но его прозрачные глаза остались такими же холодными и пустыми. Однако что-то изменилось. Почти незримо напряглась линия его челюсти, а в глубине зрачков мелькнула тень, похожая на отблеск застарелой боли .

– Я нанял вас для реставрации, мисс Вэнс. Не для археологических раскопок, – его голос стал жёстче, в нём появились металлические нотки. – Ваша задача – восстановить то, что вы видите. Не то, что под этим.

– Но это же вандализм! – вспыхнула Лара, забыв о субординации. – Скрывать под позднейшей мазнёй оригинальную работу мастера… это преступление против искусства! Мы обязаны раскрыть её!

– Вы ничем не обязаны, – отрезал он. – Вы обязаны выполнять условия контракта. А в нём нет ни слова о раскрытии нижних слоёв.

Он подошёл к ней почти вплотную. От него пахло озоном и тем же едва уловимым ароматом увядших цветов .

– Иногда, – произнёс он тише, почти доверительно, но от этого его слова звучали ещё более угрожающе, – лучше оставить прошлое в покое. Оно не любит, когда его тревожат.

С этими словами он развернулся и вышел из галереи, оставив за собой тяжёлые дубовые двери приоткрытыми. Лара осталась одна перед стеной, полной тайн. Профессиональное любопытство в ней боролось со страхом и здравым смыслом. Она снова прикоснулась к стене, к тому месту, где скорбящая женщина смотрела в никуда. Под её пальцами штукатурка была ощутимо холодной, почти ледяной. И в этот момент она снова это услышала. Тихий шёпот, похожий на плач, пронёсся по галерее и затих, растворившись в зелёном полумраке.

Лара отдёрнула руку, как от огня. Теперь она знала наверняка. Это не сквозняки. И дело было не в старом дереве. Стена, хранящая историю о трагической любви, была живой. И она плакала.

Глава 3. Голос деревни.

Противоречивые чувства разрывали Лару на части. С одной стороны, приказ Тьягу был прямым и недвусмысленным: не трогать нижний слой фрески. Он был её работодателем, и нарушить его волю означало немедленное расторжение контракта и позорное возвращение домой . С другой – её профессиональная совесть реставратора кричала о святотатстве . Оставить под слоем унылой позднейшей живописи шедевр, который мог изменить представление об истории искусства этого региона, было равносильно соучастию в преступлении. А шёпот… Ледяной, тоскливый шёпот, который она услышала от стены, делал эту дилемму не просто профессиональной, а личной и пугающей .

Клаустрофобия, густая, как здешний туман, начала давить на неё. Ей нужен был воздух. Ей нужно было вырваться из этой печальной, молчаливой темницы хотя бы на несколько часов. Под предлогом необходимости докупить специальные растворители и пигменты для верхнего слоя, она сообщила через безмолвную экономку, что ей нужно съездить в город. Ответа не последовало, но никто и не пытался её остановить.

Спустившись по той же аллее, что вела к дому, Лара с облегчением вздохнула, когда беззвучно отворившиеся ворота выпустили её наружу. Пешая прогулка до Синтры заняла почти час. Дорога петляла вниз, и с каждым шагом мрачная аура Квинты-даш-Лагримаш слабела, уступая место почти сказочному очарованию самой Синтры . Город был похож на иллюстрацию к сборнику легенд: игрушечные домики с яркими черепичными крышами карабкались по склонам холмов, утопая в буйной зелени; узкие, мощёные брусчаткой улочки изгибались так причудливо, что за каждым поворотом мог скрываться гном или фея . Высоко на горе, паря в облаках, виднелся разноцветный, словно пряничный, дворец Пена – мечта романтика, воплощённая в камне.

Но даже здесь, среди туристов и запаха свежей выпечки, витала та же лёгкая меланхолия. «Саудаде», – вспомнила Лара это непереводимое португальское слово . Светлая печаль о том, что ушло навсегда, или о том, чему никогда не суждено было сбыться. Этот город был пропитан саудаде, как губка.

Лара нашла небольшую лавку, которая была чем-то средним между магазином для художников и антикварным салоном. Над дверью висела выцветшая вывеска: «Реликвии и ремёсла». Внутри пахло скипидаром, старым деревом и пылью веков. За прилавком сидела сгорбленная старушка с лицом, похожим на печёное яблоко, и вязала на спицах.

– Bom dia, – поздоровалась Лара.

Старушка подняла на неё выцветшие, но внимательные глаза.

– Bom dia, menina. Что желаете?

Лара перечислила нужные ей растворители и редкие пигменты, и старушка, медленно кивая, начала собирать заказ.

– Вы художница? – спросила она, её голос был скрипучим, как старая половица.

– Реставратор, – поправила Лара. – Я работаю здесь по контракту.

– В Синтре? – в глазах женщины промелькнуло любопытство. – В одном из дворцов?