Дмитрий Вектор – Чистый лист (страница 3)

Это было что-то другое. Что-то глобальное.

Она провалилась в беспокойный сон только под утро и проснулась от звука сирены. Сольвейг вскочила, бросилась к окну. На улице стояли две пожарные машины, пожарные тянули шланги к соседнему дому. Из окон второго этажа валил чёрный дым.

Она быстро оделась, схватила телефон – экран показывал 07:15. Нужно было спешить в больницу, но что-то заставило её сначала включить радио. Старый транзистор, который она купила на блошином рынке, потому что ей нравился его винтажный вид.

Радио затрещало, зашипело. Сольвейг покрутила настройку, ловя волны. Обычно утром можно было поймать несколько местных станций, новостные каналы, музыку. Сейчас был только белый шум, изредка прерываемый обрывками голосов – чьи-то крики, незаконченные фразы, хаотичный набор слов.

Наконец удалось поймать что-то более-менее связное. Мужской голос, хриплый, говорил по-норвежски с сильным акцентом:

"повторяю это не учения всем оставаться дома не выходить без крайней необходимости запасы воды и продовольствия правительство связь с Осло потеряна повторяю"

Голос прервался, снова шум.

Сольвейг выключила радио. Её руки дрожали. Связь с Осло потеряна. Это означало, что столица либо вообще не отвечает, либо там ситуация настолько плохая, что связываться некому.

Она вышла на улицу. Пожарные уже гасили огонь в соседнем доме, но их движения были какими-то неуверенными, растерянными. Один из них стоял возле машины и тупо смотрел на приборную панель, словно не понимая, как ею пользоваться.

По дороге в больницу Сольвейг увидела, как изменился город за ночь. На стенах домов кто-то писал краской послания – короткие, отчаянные: "Что с нами?" "Где правительство?" "Помогите". Возле продуктового магазина толпилась очередь – человек пятьдесят, не меньше. Кто-то пытался ворваться внутрь, охранник отбивался дубинкой.

На перекрёстке Сольвейг увидела разбитую машину – она влетела в фонарный столб. Водитель сидел на обочине, обхватив голову руками. Рядом стоял полицейский, что-то пытался записать в блокнот, но явно не мог разобрать собственный почерк.

Больница встретила её ещё большим хаосом, чем вчера. Холл приёмного отделения был забит людьми. Кто-то лежал прямо на полу, кто-то сидел, прислонившись к стенам. Стоял гул голосов, плач детей, чьи-то стоны.

Сольвейг протиснулась через толпу к ординаторской. Там уже собрались почти все врачи – она насчитала человек двадцать. Эриксен стоял у окна, повернувшись спиной к залу. Когда он обернулся, Сольвейг поразило выражение его лица – полная опустошённость.

– Садитесь, – сказал он тихо. – У меня плохие новости.

Врачи рассаживались молча. Сольвейг села рядом с Ларсом, он выглядел измождённым – видимо, дежурил всю ночь.

– Связь с Осло прервана, – начал Эриксен. – Также нет связи с Тронхеймом, Ставангером, Тромсё. Телефонная сеть работает с перебоями, интернет практически мёртв. Радио передаёт только помехи, кроме одного экстренного канала, но и там информации почти нет.

Он сделал паузу, провёл рукой по лицу.

– Этой ночью у нас умерло ещё восемь пациентов. Восемь. Мы не смогли помочь им, потому что не знали их диагнозов. Одна женщина получила инсулин – оказалось, у неё был не диабет, а опухоль поджелудочной железы. Она впала в кому от передозировки и не вышла из неё.

В комнате повисла тишина.

– Я пытался связаться с министерством здравоохранения, – продолжал Эриксен. – Телефоны не отвечают. Отправил гонца в административное здание – там пусто. Чиновники либо не вышли на работу, либо сами не знают, что делать.

– Это эпидемия? – спросила Эмма Берг тихим голосом. – Вирус, который поражает мозг?

– Если бы, – Эриксен покачал головой. – Вирус мы могли бы понять, с ним можно бороться. Но это Вчера вечером я пошёл в библиотеку госпиталя. Медицинские справочники, учебники – пустые. Тысячи книг, накопленных знаний, опыта – всё стёрто. Как будто кто-то пропустил их через какой-то фильтр забвения.

– У меня дома то же самое, – подал голос Хенрик. – Я пытался найти свои старые учебники по хирургии. Пусто. Даже фотографии Я смотрел на семейный альбом. Лица на фотографиях размываются. Я уже не могу вспомнить, как выглядела моя бабушка. А она умерла всего три года назад.

– Это касается всего, – Ларс откинулся на спинку стула. – Я пытался вспомнить, как называется препарат, который я прописывал десятки раз. Не могу. Знаю, что он существует, помню, что он помогал, но название пусто.

Сольвейг почувствовала, как холод разливается по телу. Она вспомнила про свою фамилию – всё ещё не могла восстановить её в памяти. Вспомнила про адрес матери. Что ещё она забыла? Сколько провалов уже образовалось в её голове, не замеченных ею?

– Что нам делать? – спросила Эмма.

– Работать, – Эриксен выпрямился. – Это всё, что мы можем. Заново учиться. Заново записывать. Надеяться, что эффект остановится.

– А если не остановится? – Ларс посмотрел ему в глаза. – Если через неделю мы забудем, как делать операции? Как ставить диагнозы?

Эриксен не ответил.

Совещание закончилось, и врачи разошлись по своим постам. Сольвейг получила смену в приёмном отделении – двенадцать часов подряд. Она приняла за эти часы больше пятидесяти пациентов. Многие просто приходили в панике, требуя объяснений происходящего. Некоторые действительно нуждались в помощи – переломы, порезы, сердечные приступы.

К вечеру она была на грани изнеможения. Вышла на крыльцо больницы подышать воздухом. Рядом курил Ларс – он бросал курить полгода назад, но сейчас, видимо, сорвался.

– Я позвонил родителям в Тронхейм, – сказал он, глядя на тлеющий уголёк сигареты. – Трубку никто не берёт. Я не знаю, живы ли они. Даже не помню точный адрес их дома.

Сольвейг положила руку ему на плечо. Слов утешения не было.

Они стояли молча, глядя на город. Берген утопал в сумерках, огни зажигались один за другим. Где-то вдалеке снова горел пожар – столб дыма поднимался в небо. Сирены скорой помощи не смолкали.

– Это конец, да? – тихо спросил Ларс. – Конец цивилизации. Мы же не выживем без знаний, без памяти.

– Не знаю, – Сольвейг смотрела на дым. – Но мы должны попытаться.

Телефон в её кармане завибрировал. Сообщение от матери – текст был коротким, почти нечитаемым из-за опечаток: "Приезжай. Страшно".

Сольвейг посмотрела на Ларса.

– Мне нужно ехать к матери.

– Иди, – он затушил сигарету. – Я прикрою твою смену. Будь осторожна на дорогах.

Она кивнула, пошла к парковке. По дороге встретила Эриксена – он выходил из здания с какими-то бумагами в руках.

– Хансен, – остановил он её. – Завтра приходите пораньше. Нам нужно организовать систему записи симптомов, которая не сотрётся. Я думал вырезать информацию на металлических табличках. Примитивно, но, может, сработает.

– Хорошо, – Сольвейг кивнула и хотела уйти, но он снова её окликнул.

– И ещё. Берегите себя. Вы хороший врач. Таких, как вы, сейчас нужны больше всего.

Она не знала, что ответить. Просто кивнула и направилась к машине.

По дороге к дому матери Сольвейг видела, как город разваливается на части. Группы людей стояли на перекрёстках, некоторые что-то жгли в железных бочках. Магазины были разграблены, витрины разбиты. Полицейских машин не было видно – либо они перестали патрулировать, либо сами не знали, как действовать.

У дома матери собралась небольшая толпа соседей. Они о чём-то спорили, размахивая руками. Сольвейг припарковалась и поднялась к матери. Та открыла дверь сразу, словно стояла за ней и ждала.

– Солнышко, – она обняла Сольвейг крепко, отчаянно. – Я так боялась. По телевизору одни помехи, радио молчит. Соседи говорят, что это конец света.

– Это не конец, мам, – Сольвейг прошла в квартиру. – Просто трудные времена.

Глава 4. Старик из фьорда.

Сольвейг провела ночь в квартире матери, на старом диване в гостиной. Сон приходил урывками, между криками на улице и воем сирен. Утром она проснулась от тишины – непривычной, настораживающей. Город молчал, словно вымер.

Мать уже не спала, сидела на кухне с чашкой чая. На столе перед ней лежала открытая записная книжка – та самая, в которой она вела список телефонов и адресов. Сольвейг подошла, заглянула через плечо. Страницы были почти пустыми. Только кое-где виднелись призрачные контуры цифр, как будто написанные исчезающими чернилами.

– Я не помню, где живёт твоя тётя Ингер, – тихо сказала мать, не поднимая глаз. – Моя собственная сестра. Я знаю, что она где-то в Трондхейме, но адрес пропал. И я не могу дозвониться до неё.

Сольвейг села рядом, взяла мать за руку.

– Мы найдём её. Когда всё это закончится.

– А если не закончится? – мать посмотрела на неё, и в её глазах был такой страх, что Сольвейг пришлось отвести взгляд. – Что если мы будем забывать всё больше, пока не останется ничего? Даже друг друга?

Сольвейг не нашлась что ответить. Она встала, прошла к окну. Внизу, на улице, несколько человек толпились возле машины. Кто-то пытался завести двигатель, но, судя по жестам, забыл как. Другой показывал что-то на капоте – возможно, пытался объяснить.

Телефон Сольвейг зазвонил – Эриксен. Она ответила.

– Хансен, вы нужны мне. Но не в больнице, – его голос звучал необычно. – Есть человек, которого вам нужно встретить. Он живёт в рыбацкой деревушке в сорока километрах к северу. Эйнар Берг. Я сам с ним поговорил вчера вечером – он привёз сюда своего внука с переломом. И знаете что? Он помнит. Всё. Я проверял – задавал вопросы о прошлом, об истории, о его жизни. Он помнит детали, которые я сам уже не могу вспомнить о своей собственной биографии.