Дмитрий Вектор – Чистый лист (страница 2)

– Это безумие, – пробормотала мать, глядя в окно. – Как будто весь город сошёл с ума за одну ночь.

– Не весь город, – Сольвейг объезжала застрявшие машины. – Весь мир, похоже.

Госпиталь святого Олафа располагался на холме, в здании из красного кирпича, которое было построено ещё в начале прошлого века. Обычно парковка была полупустой в выходные, но сейчас Сольвейг с трудом нашла место. Машины стояли хаотично, кое-где прямо на газонах.

У входа в приёмное отделение царил настоящий хаос. Люди толпились у регистратуры, кто-то кричал, требуя помощи. Охранник – молодой парень, которого Сольвейг видела раньше, но имени не помнила – пытался успокоить толпу, но его никто не слушал.

– Пройдёмся через служебный вход, – Сольвейг взяла мать за руку, и они обогнули здание.

Внутри больницы было не лучше. В коридорах сновали медсёстры и врачи, все с растерянными лицами. Из одной из палат доносился крик. Сольвейг узнала голос – медсестра Астрид, опытная женщина предпенсионного возраста, которая работала в госпитале столько, сколько Сольвейг себя помнила.

– Подожди здесь, – сказала она матери, указывая на скамейку в коридоре.

Сольвейг быстрым шагом направилась к ординаторской. Там уже собралось человек десять врачей. Эриксен стоял у доски, на которой обычно записывали график дежурств. Сейчас доска была чистой.

– Хансен, наконец-то, – он увидел её, кивнул. – Садитесь все, быстро. У нас мало времени.

Врачи расселись где придётся – на стульях, на столе, кто-то так и остался стоять. Сольвейг узнала большинство: Ларс Нильсен, кардиолог, с которым она иногда пересекалась на операциях; Хенрик Йоханссон, хирург с тридцатилетним стажем; молодая Эмма Берг, только что закончившая интернатуру.

– Ситуация следующая, – Эриксен говорил быстро, отрывисто. – Электронная система полностью вышла из строя. Не просто сбой – данные стираются. Истории болезней, результаты анализов, назначения – всё превращается в мусор. Бумажные карты тоже. Я проверил архив – документы за последние годы почти полностью нечитаемы.

– Как это вообще возможно? – спросил Хенрик, его обычно спокойное лицо было напряжённым. – Бумага не может просто.

– Может, – резко перебил Эриксен. – Я не знаю как, но факт остаётся фактом. У нас в отделении сейчас шестьдесят два пациента. Мы не знаем, кто они, чем больны, какие лекарства получают. Ничего.

Повисла тишина. Сольвейг почувствовала, как холодок пробежал по спине. Она представила отделение интенсивной терапии, где лежали люди на аппаратах искусственного дыхания, получающие сложные комбинации препаратов. Без записей.

– Мы должны опросить каждого пациента, – сказал Ларс. – Тех, кто в сознании. Узнать симптомы, собрать анамнез заново.

– Уже начали, – кивнул Эриксен. – Но есть проблема. Пациенты тоже забывают. Только что разговаривал с мужчиной в палате триста восемь – он не помнит, когда его привезли и что с ним случилось. Помнит только, что болит грудь.

– Инфаркт? – предположила Сольвейг.

– Возможно. А возможно, межрёберная невралгия. Или перелом рёбер. Или вообще что-то другое. Без анализов, без рентгена, без истории – мы работаем вслепую.

– Оборудование работает? – спросила Эмма тихим голосом.

– МРТ и рентген – да. Лаборатория функционирует. Но результаты прошлых исследований стёрты, и мы не можем сравнить с текущими показателями.

Дверь распахнулась, и в комнату влетела запыхавшаяся медсестра – та самая Астрид, чей крик Сольвейг слышала в коридоре.

– Доктор Эриксен, в реанимации проблема. Пациент на ИВЛ, мы не помним, какие настройки должны быть. А он начал задыхаться.

Эриксен вскочил, за ним – Хенрик и Ларс. Сольвейг тоже поднялась, но Эриксен махнул ей рукой:

– Хансен, идите в приёмное. Там сейчас столпотворение, люди валят со всего города. Кто-то действительно болен, кто-то просто в панике. Разберитесь.

Она кивнула и направилась к приёмному отделению. В коридоре её догнал Ларс.

– Сольвейг, подожди, – он взял её за локоть. – Это же невозможно. То, что происходит. У меня дома все книги пустые. Диплом на стене – там были мои данные, теперь только печать университета осталась, и та расплывается.

– Я знаю, – она посмотрела ему в глаза. Ларс был хорошим врачом, спокойным, рассудительным. Сейчас в его взгляде читался страх. – Но нам нужно работать. Люди нуждаются в помощи, а мы единственные, кто может её дать.

Он кивнул, отпустил её руку.

В приёмном отделении Сольвейг столкнулась с настоящим кошмаром. Зал ожидания был забит людьми. Кто-то сидел на стульях, держась за голову. Пожилая женщина плакала в углу. Мужчина средних лет размахивал каким-то пузырьком с таблетками, пытаясь объяснить медсестре, что это его лекарство, но он не помнит, как оно называется и для чего.

Регистратор – девушка по имени Сигрид – выглядела на грани нервного срыва.

– Доктор Хансен, наконец-то! – она схватила Сольвейг за руку. – Я не знаю, что делать. Компьютер не работает, я не могу никого зарегистрировать, люди кричат.

– Дыши, – Сольвейг положила руку ей на плечо. – Глубокий вдох. Хорошо. Теперь выдох. Ещё раз.

Сигрид послушалась, немного успокоилась.

– Записывай от руки, – сказала Сольвейг. – Имя, симптомы, время прибытия. Самое базовое. Я начну осмотр по очереди.

Следующие два часа слились в сплошной поток. Сольвейг принимала пациента за пациентом, пытаясь определить, кто нуждается в срочной помощи, а кого можно отправить домой. Женщина с высокой температурой – похоже на грипп, жаропонижающее и постельный режим. Мужчина с болью в животе – аппендицит? Нет, скорее гастрит, но без анализов точно сказать нельзя. Ребёнок с сыпью – аллергия или инфекция?

Она работала на автомате, опираясь только на симптомы и свой опыт. Без истории болезни, без возможности узнать, какие лекарства пациент принимал раньше, были ли аллергии. Каждое решение – риск.

– Доктор! – медсестра позвала её из коридора. – Здесь мужчина, ему плохо!

Сольвейг бросилась туда. На полу лежал человек лет пятидесяти, бледный, покрытый потом. Классические признаки инфаркта.

– Каталку, быстро! – скомандовала она. – Аспирин, нитроглицерин. Подготовьте операционную.

Но когда его повезли, она вдруг осознала: а что, если у него аллергия на аспирин? Или противопоказания к операции? Раньше она бы проверила карту. Теперь приходилось действовать наугад.

Мужчину увезли. Сольвейг вернулась в приёмное, где толпа не уменьшалась, а только росла. Она увидела свою мать, которая сидела на скамейке, бледная и испуганная.

К вечеру, когда за окнами стемнело, Эриксен собрал всех врачей снова.

– Четыре смерти за сегодня, – сказал он тихо. – Могли бы мы их спасти, если бы знали полную картину? Возможно. Один пациент получил препарат, на который, как выяснилось, у него была аллергия. Мы просто не знали. Анафилактический шок, не успели.

Сольвейг закрыла глаза. Усталость навалилась свинцовой тяжестью.

– Это только начало, – продолжал Эриксен. – Мы должны разработать новую систему. Опрашивать пациентов, записывать всё заново. Но если этот эффект продолжится, если записи будут стираться и дальше.

Он не закончил фразу. Не было нужды.

Сольвейг вышла в коридор, прислонилась к стене. Мимо прошёл санитар, катя каталку с телом, накрытым белой простынёй. Очередная жертва незнания.

Она подумала о своей матери, которая потеряла дневник – запись всей своей жизни. Подумала о пациентах, которые не помнят своих болезней. О мире, который забывает сам себя.

Глава 3. Волна.

Домой Сольвейг вернулась глубокой ночью, когда стрелки часов показывали без малого три. Мать задремала в машине ещё на полпути, уткнувшись лбом в холодное стекло. Сольвейг не стала её будить – просто вела машину по пустынным улицам Бергена, вслушиваясь в монотонное гудение двигателя.

Город выглядел мертвым. Уличные фонари горели, но окна домов были тёмными, за исключением редких квадратов жёлтого света. Сольвейг представила, как в этих освещённых комнатах люди сидят перед пустыми книгами, перед мёртвыми экранами компьютеров, пытаясь понять, что происходит с миром.

Она высадила мать у дома, дождалась, пока та поднимется на свой этаж и зажжётся свет в окне. Только после этого поехала к себе. Парковка возле её дома была пуста – соседи, видимо, предпочли остаться дома, запершись от непонятной катастрофы на все засовы.

В квартире пахло застоявшимся воздухом. Сольвейг не удосужилась открыть окно утром перед отъездом. Она прошла к подоконнику, распахнула створку. Холодный ночной воздух ударил в лицо, принеся с собой запах моря и едва уловимый аромат дыма – где-то горел пожар.

Она стояла у окна, глядя на огни города, и пыталась осмыслить прожитый день. Четверо мертвых в больнице. Десятки пациентов, которых лечили наугад. Хаос, паника, непонимание. И это только одна больница в одном городе. А что происходит в Осло? В Тронхейме? В других странах?

Телефон на столе вздрогнул – сообщение. Сольвейг взяла его, прочитала. Сообщение было от Эриксена: "Завтра собрание в восемь утра. Обязательная явка всех врачей". Текст был корявым, с опечатками – видимо, он печатал вслепую, не глядя на экран, потому что буквы на телефоне тоже начали плыть.

Сольвейг легла на кровать, не раздеваясь. Закрыла глаза. Но сон не шёл. В голове прокручивались лица пациентов, крики в коридорах больницы, бледное лицо матери. Она пыталась вспомнить, что читала о массовых амнезиях, о стирании информации. Был случай в девятнадцатом веке, когда в одной деревне во Франции все жители одновременно забыли свои имена. Оказалось, это был какой-то грибок в колодезной воде, поражающий память. Но там люди забывали, а не стирались записи.