Дмитрий Троцкий – АРК (страница 8)
Отец просипел:
– Надо разбудить остальных.
– Все спят. Послушай, доберемся до вокзала и позовем на помощь.
– Эти люди доверились мне, я останусь. Иди один.
– Хорошо, тогда и я останусь тут с тобой. Через пару часов умрем вместе. Согласен?
Отец с трудом приподнялся, обхватив двумя руками сына за плечи. Он казался тяжелым и огромным, хоть и был похож на оживший скелет.
Помогая друг другу, вылезли из вагона. Пока Натан Залманович сидел на промерзлой земле и отдыхал, Аркаша задвигал тяжелую дверь обратно, чтобы дать пусть крошечный, но шанс тем, кто оставался внутри.
Отдышался.
Помог встать отцу. Держась за борта вагонов, они медленно двинулись в сторону вокзала.
Это было бесконечное мертвенное царство поездов. Вагоны, вагоны, вагоны… Колеса, колеса, колеса… Рельсы, рельсы, рельсы…
Отец постоянно падал. В конце концов, юноше пришлось тащить его на своей спине. Аркаша сам не понимал, как это возможно, сил не было. Лишь чудилось, что кто-то со стороны, в помощь ему, будто протянул свою могущественную длань.
Спотыкаясь, перебирались через рельсы между составами.
Снова падали.
Вокруг до сих пор никого.
Когда уже стал отчетливо виден вокзал, отец упал и не смог подняться.
– Вставай! Вставай! – закричал Аркаша. Вернее, ему казалось, что он кричит, а на самом деле лишь хрипло шипел, словно простуженная змея.
– Все, сынок. Больше ни шагу не сделаю. Нет сил. Иди, помощь зови, тут недалеко.
– Папочка, ты должен встать. Должен, понимаешь? Мне, Бобке, маме, всем. Тем, кто в вагоне. Тем, кто на фронте. Товарищу Сталину, наконец. Ты ведь – большевик, ты сильный, ты должен встать. Осталось пройти самую малость. Поднимайся.
– Все, хватит… тяжело говорить… иди скорее, я дождусь тебя, обещаю.
Аркаша упал на колени перед отцом и заплакал. Он много раз за последние дни видел эту сцену во сне. Знал – если уйдет, то живым отца уже не найти.
Он плакал от злости, что не смог обмануть судьбу. Что все предрешено заранее, и ничего нельзя поделать с этим.
Смерть просто посмеялась, выпустив ненадолго из объятий блокады, чтобы вновь прижать их здесь к своей любящей груди.
Внезапно лютая ненависть затопила сознание. Он встал и заорал, даже зарычал, во весь охрипший голос:
– Вставай!
– Нет…
– Вставай, говорю!
– Не могу…
– Встать! Убью! – напрягаясь, орал Аркаша.
– Оставь меня, – злобно хрипит отец. – Иди один.
Словно вспышка мелькнула перед глазами. Что это было? Сон или видение будущего? Аркаша не знал. Да и с ним ли это случилось сейчас?
Но, главное, сработало. Отец встает.
Он встает!
И снова этот странный прилив сторонней силы, снова ощущение протянутой дружеской крепкой руки.
Взвалив на плечи Натана, потащил, глядя только вперед. Только – на здание вокзала. А людей все не было. Куда они подевались?
Вот уже и платформа. Хорошо, низкая.
Дверь в зал ожидания на удивление легко открылась.
Втянул внутрь тело отца.
Сам рухнул на пол.
Над ним склонилось чье-то лицо. Сквозь мутную пелену усталости, явственно увидел пронзительные маленькие глаза, упрятанные под седыми бровями. И еще услышал рядом странное дыхание: так обычно дышат собаки. Неизвестный улыбнулся:
– Я не сомневался в тебе, Арк.
А затем – новая вспышка и всё исчезло.
Восемь лет назад, когда они только познакомились, у него была смазливая внешность киноактера, ему нравилось красиво одеваться, иметь хороший заграничный парфюм, стильную прическу.
Но с тех пор он превзошел мастерством любую звезду экрана, превратившись в человека без лица. Дело было не только в гриме, который искусно наносил.
В первую очередь, придумывал для нового образа легенду, до мельчайших деталей прорабатывая и репетируя все: как человек просыпается, как ест, как ходит, даже как поправляет на голове волосы или чистит зубы.
Без преувеличения, он стал королем лицедеев.
А недавно поднял планку еще выше: ухватить самые мелочи во время первого допроса арестованного и, сходу набросав грим, принять чужую личину. Случались и провалы, но редко.
С начала операции по Тухачевскому – принял облик безликого следователя. Про себя называл это амплуа «Скучный». Когда приходилось подолгу сидеть на Лубянке, именно с такой маской появлялся в своем кабинете.
Пегие, чуть растрепанные волосы под фуражкой, слегка одутловатое лицо, будто бы после небольшой попойки, глаза, спрятанные за круглыми очками, хоть зрение и было идеальным. Китель же майора государственной безопасности отводил лишние взгляды – пялиться на такого себе дороже.
Но сейчас ему не было нужды притворяться. Он пришел к самому близкому другу.
– Садись, я же вижу, как ты устал. Вот так, расслабь здесь, сделаю массаж, – маленькие жилистые ручки наркомвнудела расстегнули китель и сжали плечи Еремеева. – Рассказывай давай.
– Как ты и сказал, маршал сломался на дочери. Единственное что – пошел в несознанку. Мол, подпишу все, что хотите, но заговора не было, и, если вам нужен на суде спектакль, где все будут признаваться в одном и том же, пишите сценарий. На всякий случай я взял у него подписей под бланками допросов впрок, чтобы можно было вписать что угодно, – обернувшись за спину, Еремеев спросил. – Или я поступил неверно?
Ежов снял руки с его плеч, задумчиво почесал гладко выбритый подбородок, затем, хмыкнув, подошел к столу и налил себе из графина стакан водки.
– Может получиться интересная комбинация, мой мальчик.
– Вот и я так подумал. Хозяин давно готовился к этому, а тут ему на блюдечке принесут голову любого, главное, понять, куда дует кремлевский ветер.
Ежов залпом выпил и, занюхав рукавом, выдохнул:
– Сейчас ветра нет, паруса спущены. Есть у нас, знаешь ли, люди, которые сидят повыше Кобы, и как хотят помыкают им. Но тебе не стоит об этом думать. Кстати, пока не забыл, из той же инстанции пришла строжайшая директива: девчонка Тухачевского должна остаться в живых.
Еремеев неподдельно удивился:
– И что мне с ней делать прикажешь?
– Что хочешь, но отвечать будешь головой, понял? Умереть она может только своей смертью и только от старости. Как хочешь, так и понимай, не нашего это с тобой ума дело, мой мальчик. Там, – он показал пальцем на выбеленный потолок, – из своего загробного ЦК тоже получают указания и выполняют их, заметь, без рассуждений. Ну да ладно.
Он хлопнул в ладоши и потер ими, осклабившись.
– С Тухачевским мы разобрались. Дальше уже без нас тур вальса спляшут. На очереди – летун паршивый. Как там идут дела с подготовкой к операции? Не просрешь опять все дело, как давеча?
Майор хмуро, исподлобья заметил:
– Я, Коля, ничего не просирал. Стечение обстоятельств. Кто знал, что он на тот остров в такую погоду самолет посадит?
Ежов подошел и потрепал его по щеке, наклонившись.