Дмитрий Троцкий – АРК (страница 10)
Весело смеясь, Елена побежала вперед, Аркадий и Борис медленно пошли за ней следом.
Дойдя до конца моста, старший из братьев внезапно остановился у постамента и наклонился. На граните был виден скол от артиллерийского снаряда, оставленный во время войны. Аркадий присел на корточки и погладил раненый камень ладонью.
– Знаешь, когда я убежал из детского дома после эвакуации и попал в Ташлу, то отправил вам в Ленинград десятки писем. А мне никто не отвечал. Веришь-нет, тогда чуть в петлю не лез. Отца не уберег, вас, считай, бросил в блокадном городе. Мне казалось, не сделал всего, что мог, что виноват во всем произошедшем. Думал, если не ответите через месяц, то уйду на фронт, попрошусь на передовую, и – к черту всё! А потом написала мама…
– В чем ты-то виноват, Арк? В том, что фашисты на нас напали? Что город попал в окружение? Что склады продовольственные разбомбили и голод начался? Что отцу всего два места дали, а я с трудом тогда за водой ходить мог? В чем?
– Не знаю, – сказал Аркадий, вздыхая, – не знаю. Только я теперь в семье старший, – он выпрямился и расправил брюки руками, – и как старший, приказываю немедленно догнать Ленку. А ну, бегом марш!
Они кинулись по Невскому и не обратили внимания на мужчину гигантского роста с добродушным детским лицом, прогуливавшего лобастую седоватую собаку, которые – оба – пристально наблюдали за происходящим.
Осеннее море всегда успокаивало. То, что творилось последнее время, окончательно вывело из равновесия, поэтому уехать сюда было верным решением.
Суламифь прогуливалась по набережной, слушая, как барашки волн шелестят, шуршат, дерутся.
Недавно она прочла роман «Унесенные ветром», ставший бестселлером в США и привезенный по каналам разведки в Советский Союз. Книга захватила, вскружила голову. Во многом узнавала себя. . Сегодня и вправду не хотелось думать.
Пляжный сезон отгремел, закончилось бабье лето. На пирсе было немноголюдно, но редкие мужчины, дефилировавшие как в одиночку, так и с барышнями, плотоядно оглядывались на неё.
Проклятье.
Медальон снова работал. Значит, пришло время встречи.
Кем он был на самом деле, вряд ли кто-то доподлинно знал. Пару лет назад, будучи в сильном подпитии, муж шепнул: «Его боится сам Сталин». Лично Коля с Кнопмусом, видимо, не встречался, но с кем-то из подручных имел регулярную связь, потому как иногда выбалтывал то, что знали лишь посвященные в тайну Хранилища.
Работая на него уже почти десять лет – и когда наркомом был Ягода, и когда эту должность занял ее муж – имела особые взаимоотношения с Юрием Альфредовичем. Знала и то, что «Кнопмус» – всего лишь легенда, называла его, как и все допущенные в Хранилище, Абрасаксом.
У них был длинный список взаимных уступок. Во всяком случае, ей хотелось так думать, потому как порой казалось, что Кнопмус сам подталкивает к тому, чтобы оказать протекцию человеку, а значит, получить право на услугу с его стороны. Холодный безликий расчет.
Однажды она решила проверить свою теорию. Закончилось это весьма печально. На ее вопрос, почему он не стал спасать Кирова, Юрий Альфредович лишь развел руками, улыбнулся и недоуменно поинтересовался:
– А зачем?
Вот так всегда с ним. После этого уже не рисковала и делала серьезные ставки заранее. Получила гарантии под Тухачевского и Бабеля, но оставался последний дружочек, которого нужно было спасать и как можно быстрее…
Усевшись на берегу, покорно предалась ожиданию. Песок под ней был холодный и влажный, но она знала, что не может заболеть. Юрий Альфредович никогда не нарушал обещаний.
Он появился словно из ниоткуда. Просто обернувшись, увидела, что тот сидит рядом.
– Позвольте полюбопытствовать, Евгения Соломоновна, что на сей раз беспокоит вашу прелестную головку?
– Думаю, вы и так уже знаете.
Тот хмыкнул:
– Знать все – невозможно априори, иначе бы не было смысла жить. Удивите меня.
Снова направила взгляд на темное море.
– Вчера у нас дома был этот жуткий Еремеев. Ей богу, уж на что я в органах много лет, всякого перевидала на своем веку: и садистов, и убийц, а каждый раз от него мурашки по коже. Так вот, они как обычно у Коли в кабинете уединились, но я всю беседу слышала. Если опустить ахи-вздохи, то, похоже, голубки уже давно готовят операцию против Валерьяна.
Кнопмус дернул шеей.
– Кого, простите?
– Чкалова.
Подобрав в песке плоский камешек, Абрасакс, как мальчишка, с прищуром прицелился и кинул его в море. Тот блинчиком поскакал по воде, разрезая стылые осенние волны.
– Знаете, Евгения Соломоновна, штука в том, что за него уже просил еще один мой постоянный, скажем так, партнер. И если Тухачевского я для вас у него выкупил – вы были в Хранилище и могли убедиться в этом сами – то тут, боюсь, цена слишком высока. Сталин, конечно, всего лишь человек, но мне нет резона портить с ним отношения по пустякам. И он тоже хочет крови Чкалова.
Она вздохнула.
– Назовите ваши условия.
– Ваша жизнь. Здесь и сейчас.
Недоуменно посмотрев на собеседника, Евгения поинтересовалась:
– А вам не жалко потерять столь ценного агента? Не подумайте, я готова, просто кто меня заменит? Надо прежде всего думать о деле.
– Как говорит Иосиф Виссарионович: «Незаменимых у нас нет». Ваше дело продолжат. Ну так что, готовы умереть прямо сейчас?
– Да, – просто ответила она, и пальцы впились во влажный песок.
Кнопмус достал из кармана пилюлю и вложил ей в ладонь. Она, не колеблясь не секунды, проглотила таблетку. Тот удовлетворенно кивнул.
– Что ж, теперь вы действительно достойны называться Суламифью…
С рассветом замолкли последние выстрелы, человеческие крики и лязг гусениц боевых машин. Безразличное к людской кровавой возне солнце, как всегда, осветило буро-серую степь, застланную пожухшим типчаком, обнажая уродство полуразрушенных бараков восставшего Степлага.
Недалеко от вынесенных танками ворот сидел здоровенный пес, мирно выкусывая блох из короткой, темной с проседью, шерсти.
Иногда, поднимая лобастую голову, провожал бегущих мимо солдат. Казалось, он неодобрительно качает головой, будто бы даже вздыхает.
Вскоре, вслед за военными, выдвинулись гражданские: скорая, пожарные, и, конечно же, «труповозки». Не обращая ни на кого внимания, пёс поднялся. Отряхнувшись, потрусил вслед за автоколонной.
В воздухе висела гарь, смешавшаяся с пылью, оставленной проехавшей бронетехникой.
Но вот машины остановились, вылезли хмурые мужчины, направились к раненым. Кто-то разматывал шланг – тушить горящий барак.
Из грузовика выпрыгивали люди в защитных масках, фартуках поверх одежды, наподобие тех, что носят мясники, и с вилами в руках. Сегодня им предстояла та еще работенка – собирать человеческие останки.
Обогнув людей, собака повернула направо, двигаясь по глубокой колее, оставленной траками танка. На её пути сидела женщина, недоуменно глядевшая на месиво из раздавленных гусеницами ног и теплой от крови дорожной грязи.
Несчастная улыбнулась чему-то («сына вспомнила», – отметил про себя пёс), и повалилась на спину, уже мертвая, уставившись остекленевшим взглядом в затянутое дымкой небо. Он аккуратно переступил через тело.
Вдруг, неподалеку, собака почуяла нечто странное. Принюхавшись, безошибочно распознала «блатного». Недоуменно крутанув головой, подошла к рядам «колючки», с сипом втягивая воздух в жесткие широкие ноздри.
Человек был еще жив. Пять автоматных пуль прошли насквозь, но, судя по всему, важных органов не задели, а вот удар бревна от частично обвалившегося забора пришелся по голове. Шансы спасти его были, но минимальные. Остановившись у стонущего лагерника, пёс зажмурил глаза.
Интересно же судьба выписывает линии жизни… Этот заключенный, мотающий срок по уголовке с такими же ворами, в тридцать седьмом, по негласному соглашению с кумом резал в лагере за что ему тогда серьезно скостили срок. А этой ночью «блатной» до последнего сдерживал отступление осужденных под предводительством седого мужчины, чудом выжившего после одной из тех поножовщин… ,
Недоуменно фыркнув, пёс что-то процокал чуть слышно. Затем лизнул окровавленную ладонь лежавшего на земле. Ему было интересно.
Не торопясь и постоянно оглядываясь, двинулся дальше – внутрь, к одному из бараков, где его уже ждал старый друг.
В компании с восходящим над казахской степью дневным светилом, он уто, что теперь уже навсегда канет в историю. Последние несколько часов были особенно яркими…
…Вой бессилия висел над Степлагом. Только что в проломы ограждений вломились Т—34, и колючая проволока, что они тащили за собой, вспарывая вытоптанную землю, делила территорию лагеря на загоны для людей.
Одни танки ломают стены бараков, где спят люди, другие врезаются в толпу бегущих навстречу заключенных, крики боли и ужаса заглушают автоматные очереди и надсадный лай овчарок. Тем, кто сидит внутри боевых машин, до начала операции налили водки. Даже по приказу, давить людей в бараках – не то же самое, что фашистов на поле боя…
Пес, совсем уж по-человечески, мотнул головой, словно отгоняя навязчивые картины прошедшей ночи.
Пробежал до лагерного лазарета.
Там горел свет, и , хирург-испанец Фустер готовился к очередной операции. Но не больница была целью пса.