Дмитрий Травин – Пути России от Ельцина до Батыя: история наоборот (страница 52)

Причиной упадка является испанская инквизиция, которую редко сопоставляют с экономическим и политическим развитием страны. У многих историков религиозные проблемы существуют сами по себе, а экономические и политические связи с ними как бы не имеют. Но идеология не может рассматриваться вне связи с экономикой и политикой. Печальный советский опыт это показывает. И опыт испанский говорит о том же: репрессии, вызванные борьбой с еретиками, серьезно сказывались на каждом, кто не вполне вписывался в тот правильный католический образ жизни, на страже которого стояла инквизиция.

Трудно развиваться бизнесу, когда в любой момент на него может наехать влиятельная структура, существующая фактически только для осуществления наездов. Конечно, предприниматель — не значит еретик. Но подвести неугодного инквизиции купца под статус еретика было не столь уж трудно. Многие из них имели еврейское происхождение, и это вызывало подозрение, что конверсо (крестившийся еврей) тайно исповедует иудаизм или даже держит подпольную синагогу. От инквизиторов можно было порой откупиться. Но сам факт получения денег от бизнеса лишь стимулировал в дальнейшем активный поиск еретиков. Ведь чем больше удастся их обнаружить, тем больше становятся легальные доходы инквизиции и нелегальные доходы ее служителей.

Подобные проблемы возникали не только с бизнесом. Любой нестандартно мыслящий ученый, любой политический деятель (даже самого высокого ранга), стремившийся осуществить реформы, мог попасть под подозрение. При наличии института, способного любого человека обвинить в ереси, естественным становилось стремление не высовываться. Испанская элита придерживалась сложившихся традиций, много молилась (или имитировала искреннюю веру в Бога), строила новые храмы, украшала старые, много жертвовала монастырям, благодаря которым численность монахов была, возможно, самой большой в Европе. Оставшиеся средства использовались для строительства дворцов, покупки земель и титулов. Стагнация становилась целью, тогда как любая модернизация рассматривалась как опасная затея. И так обстояло дело на протяжении веков — до преобразований XIX столетия.

Как Польша потеряла саму себя

Сегодня Польша является одной из наиболее влиятельных стран Центральной и Восточной Европы. Но в XVIII веке с ней случилась трагедия, после которой трудно было даже представить будущее возрождение Польского государства, разделенного тремя сильными соседями — Россией, Пруссией и империей Габсбургов. Польша не смогла оказать им достойного сопротивления, не смогла обзавестись союзниками, которые желали бы ее сохранить для поддержания европейского баланса сил, более того — не смогла убедить Европу в том, что она достойна, если можно так выразиться, собственной государственности. Польский король в XVIII веке не принадлежал к династии, обладавшей «божественными» правами на престол. Монархия в Речи Посполитой, объединявшей Литву и Польшу, была выборной. Наши нынешние представления о добре и зле исходят из того, что выборность, демократичность, народность — это очень хорошо. Но в представлениях европейских элит XVIII века все выглядело совершенно иначе. Вот что писал о польской трагедии знаменитый мыслитель XIX века лорд Актон:

Польша не обладала гарантиями стабильности, вытекавшими в других странах из династических связей и из теории законности власти, согласно которой корона передавалась по наследству или в результате брака. Монарх, в жилах которого не текла королевская кровь, корона, возложенная по воле народа, — были в ту эпоху династического абсолютизма возмутительными аномалиями, поруганием священных прав. Страна была исключена из европейской системы в силу самой природы своих институтов. <…> И вот после долгой борьбы в поддержку кандидатов, которые были их ставленниками, соседи Польши отыскали, наконец, средство для окончательного уничтожения польского государства. <…> Впервые в новой истории значительное государство было разделено соединенными усилиями врагов, которые поделили между собой всю его территорию и весь народ.

Но как же дошла Польша до такой «возмутительной аномалии»? Сам факт уникальности раздела веками существовавшего государства говорит нам о том, что такое не должно было случиться. И не случалось нигде, кроме Речи Посполитой. Разные с европейскими странами случались неприятности — народные революции, военные поражения, утрата ресурсов, — но все же не раздел между соседями.

Понять, как Польша потеряла саму себя, можно в том случае, если мы проследим долгий исторический путь ее развития, на котором шаг за шагом страна двигалась к будущей катастрофе, совершенно не осознавая, чем рано или поздно все для нее может закончиться. А когда осознание близости катастрофы стало приходить, ничего уже нельзя было поделать, поскольку не имелось ни моральных (легитимной в глазах соседей монархии), ни материальных (сильной армии) оснований для выживания.

Начался долгий путь к трагедии со смерти Казимира Великого, когда пресеклась по мужской линии королевская ветвь династии Пястов. С этого момента польский престол стал de jure считаться выборным, хотя фактически еще долгое время таковым не являлся. Реалии позднего Средневековья вели к формированию новой династии, и она вполне могла утвердиться, если бы не ряд конкретных (можно сказать, случайных) обстоятельств, тому воспрепятствовавших.

На трон в ситуации пресечения династии претендовал король Венгрии Людовик Анжуйский, являвшийся Пястом по женской линии и назначенный наследником еще самим Казимиром. Во многих странах представители боковых ветвей нередко всходили на престол и утверждали собственную династию. Поначалу и в Польше дело шло подобным образом, но Людовик, чтобы комфортно править и передать трон преемникам, договорился с дворянством (шляхтой) и добровольно ограничил монархию в некоторых правах. Это был разумный ход с его стороны, поскольку имелись претенденты на престол и по боковым мужским линиям династии Пястов. Когда же Людовик скончался, престол перешел к его дочери Ядвиге, и это вновь потребовало компромиссов со шляхтой, поскольку королеве в те времена при прочих равных условиях закрепиться на троне было сложнее, чем королю. Ядвигу выдали замуж за литовского князя Ягайло, которому предстояло креститься по латинскому обряду. Общих детей у них не было. После смерти Ядвиги Ягайло еще несколько раз женился, и наследник трона появился лишь от четвертого брака. Он не имел никакого отношения к Пястам, к тому же поляком и католиком был лишь во втором поколении. Разве мог такой человек претендовать на престол? На самом деле мог, но это потребовало новых договоренностей со шляхтой.

После Ягайло правил его сын Владислав, не оставивший детей, а значит, вновь начались консультации о дальнейшей судьбе страны и престола. Один за другим возникали обстоятельства, ослаблявшие монархию и усиливавшие шляхту. Конечно, и в данном случае нельзя говорить о предопределении, то есть о том, что Польша неизбежно катилась в пропасть. Теоретически мог, наверное, найтись претендент, который рискнул бы своим положением, разрубил гордиев узел и утвердил безусловное королевское правление. Однако гадать об этом не стоит. Реальность была такова, что раз за разом в Польше формировались компромиссы, минимизировавшие риски раскола, междоусобной борьбы, гражданской войны и в то же время ограничивавшие королевские права. В то время, когда во Франции, Испании, России происходило собирание власти, в Польско-Литовском государстве происходило ее рассредоточение. Правда, не по «уделам», но по разным «этажам» властной вертикали. Собственно говоря, вертикаль эта постепенно становилась все менее властной, хотя формально иерархия сохранялась.

Когда речь идет о компромиссе монархии с дворянством, это не совсем точно. Для того чтобы договариваться именно со шляхтой как с огромным сословием (в Польше наряду с Кастилией доля дворянства в общей численности населения была наивысшей среди всех европейских государств), нужны были соответствующие институты. Без них разбросанные по большой территории страны и ничем не связанные между собой шляхтичи не могли быть субъектом переговоров с королевской властью. Договоренности достигались с аристократией, с так называемыми польскими магнатами, говорившими от лица сословия и добивавшимися для него привилегий, но не передававшими шляхте властных механизмов. Ситуация стала меняться по мере того, как формировался сейм — польский парламент, объединявший дворянство всей страны. Горожане на сеймах не были представлены, крепостные крестьяне тем более, зато у шляхты появилось больше возможностей настаивать на своем. Польша становилась скорее шляхетской республикой, чем монархией, ограниченной сильной аристократией. В конечном счете дело дошло до использования принципа liberum veto, который позволял даже одному депутату сейма заблокировать решение любого важного вопроса. Выглядел такой подход по современным меркам очень прогрессивно, поскольку защищал права меньшинств, что важно для истинной демократии. Однако по меркам XVI–XVIII веков он скорее способствовал разрушению польской государственности, чем повышению ее качества.