Дмитрий Тихонов – АКОНИТ 2019. Цикл 2, Оборот 1 (страница 36)
И он слышит.
— Прости, прости, прости, — твердит он. Я протягиваю руку. Среди кладбища из ниоткуда появляется снеговик с погрызенной морковкой вместо носа.
— Он угостил миндалём, когда я шлялся по деревне, — говорит мой друг, а пальцы гладят макушку снеговика. — Спросил имя, а я всё разболтал: лишь бы поесть. Он обещал показать избушку с орехами, и еле дующим утром мы сбежали из детдома. В одном он не соврал: избушка была.
Мой друг кашляет, кровь изо рта пачкает снеговика. С детским удивлением, мой друг касается губ. Я вижу, что он боится смерти. Но справившись с приступом кашля, он продолжает:
— Ты не помнишь, что он делал? Ну и хорошо. Я побежал — он сломал мне ногу. Ты плакал, а я клялся, что мы спасёмся. Нет, мы не братья, и я не помню, как подружились. Думаю, как все дети. Будешь дружить? Да. Мы лучшие друзья? Да.
После суток издевательств он ушёл. Ты заболел: хрипел, не открывал глаза. От злости я перестал говорить, пока ты умолял не молчать. Когда он вернулся, ты умер. Я ругался, плакал, кричал, но ты не ожил. Он расслабился. Боль — одному. Я понял, что ты схитрил, когда кочерга ударила мучителя. Тонкие ручки — вот и освободился от верёвки. Он взревел, а ты убежал, оставив меня одного. Он хохотал вдогонку и твердил, что никто не поверит детдомовцу. Голодным ртом меньше — и ладно. Он пил, пил, пил. И… лучше не вспоминать. Он прав: никто нас не искал. До смерти оставались минуты. Я ж спрашивал бога: «За что?» Когда подрос — спрашивал, но знаешь, он не говорит. Поэтому скажу я: ни за что. Старик тебя не вспомнил даже перед смертью. Он лишь болтал о призраке, да бредил о кургане, что снится по ночам. Пол века я работал следователем, но так и не понял, где предел жестокости, безумия, боли. Что порождает очаг, из-за которого такие как он убивают таких, как мы? И почему ублюдки вообще рождаются на свет?
Кашель вновь прерывает рассказ моего друга. Почти без сид, он опирается на снеговика. Морковка, словно ножик, втыкается в землю. В окутавшей нас тишине шёпот друга подобен древнему, жуткому заклинанию:
— Мучитель уснул, — говорит мой друг, борясь с кашлем. — Из последних сил я проклинал тебя за то, что убежал. Но когда он захрапел, ты вернулся. Как мышь, прокрался в дом и развязал путы. Мы бежали — ты, задыхаясь, тащил меня на спине, пока окна детдома не показались вдали. Готов поклясться: я слышал отголоски смеха старшаков и ругань воспиталки. Воздух за километр от входа пропах дымом. Ты сказал, что мог привести помощь, но испугался, что меня убьют. Мы думали, что сбежали, но мучитель на старом тягаче загородил дорогу. Заскрипели колёса, ты увернулся, и мы кубарем покатились в овраг.
Мы кричали, но никто не шёл на помощь. Окна, за которыми теплилась жизнь, не впустили смерть. Я пополз вниз, к речке. Ты поднялся и схватил палку. Он бросился в атаку.
И споткнулся о шишку.
Твой взгляд я не забуду. Ты искал меня. Ждал, что мы кинемся на него и победим. Каждый день я спрашиваю и не отвечаю: что было бы, приползи я на помощь?
С дикой ловкостью ты изогнулся и ткнул врага палкой в глаз. С той же ловкостью я полз, пока речка не коснулась ног. Везение продолжилось: плот старшаков застыл на привязи. Пока вы дрались, я отвязал верёвки и погрёб куда подальше. Последнее, что помню: одинокая шишка, может, та, о которую он споткнулся, плюхнулась в воду и исчезла. Как и я — предатель, за которого ты умер.
Убийца исчез. Много лет я приезжал в деревню, где в первый и последний раз пробовал миндаль. Ублюдок не появлялся, а потом состарился и я. Болезни, внуки. Я узнал, что умираю, и приехал проститься с прошлым.
На пустой улочке он гладил кота, щуря глаз на солнце. Сомнения отпали, когда из рваного кармана посыпались орешки. Он нас не помнит, но признался, что убил многих. Подумал, я чей-то дед. Я зарядил пистолет, но… Когда-то споткнулся он, теперь я: кот бросился на спину, старик ударил ножом, я выстрелил. Он мёртв, но ничего не изменить. Я умираю, прости. И дай попрощаться.
Мой друг закрывает глаза. Он говорил сам с собой и вряд ли заметил, что отвечал на мои немые вопросы. Таланты Князя в мире призраков почти безграничны, но что они в мире живых? Много лет я задавался этим вопросом, боясь тратить лишнюю крупицу таланта на что-то неважное. И годами мечтал о том, чтобы вновь сказать что-то человеческим голосом. Хватит ли у меня сил?
— Ми — н — даль, — говорю я давно забытым голосом. Произношу то слово, ради которого никогда не использовал дар Князя. То, важнее которого нет ничего в моём давно сгнившем сердце.
Мальчишка — а сейчас передо мной именно он — замирает. Глаза чуть не выкатываются из орбит. Мой голос — эхо в небе, что слышало сотни подобных историй. Что такое семья? Любовь? Я не знаю. У меня был ты, миндаль и снеговик, тающий в лучах солнца.
Мой друг падает у могилы. В воспоминании мальчик бежал издалека, но теперь я знаю: мой друг бежал всю жизнь.
— Учитель? — бесшумно спрашиваю я.
— Да? — отвечает он.
— Завтра принесут стихи. Считай эго желанием в выигранном споре.
Он отвечает — я не слышу. Орешки падают на мёрзлую землю. Звёзды сбежали, вокруг тьма — такая же, как в душе одноглазого старика.
Хотя мой друг и сам старик. Вряд ли он думает обо мне: обручальное кольцо скажет лучше слов. Кто она? Как зовут детей, внуков? Помни о них. Знаю, ты вернулся бы, будь второй шанс. Жаль, что их не бывает. Ведь и ты умер осенью 1953 года, потому что не жил, а боролся со страхом. Я слышу отголоски твоих мыслей: дети исчезают в тесных, облепленных жвачкой лифтах, орехи — яд, а лица беспризорников — агония мальчишки, что не выговаривает «Р».
Я — Князь? Это правда лишь отчасти. Спросите, как я забыл смерть? Отвечу: забыть легче, чем помнить.
Меня зовут Лебетун. Я умер шестьдесят четыре года назад. Может, не так плохо остаться мальчишкой?
Зов нестерпим. Пока Учитель, Ловкач-Два-Пальца. Не плачь, Семнадцать, тебя помнят. Что может быть важнее?
Орешки проваливаются в землю. Каков миндаль на вкус?
— Спроси у белочек, — шепчет мой друг и смеётся, как в то далёкое ноябрьское утро.
Из последних сил, я добавляю:
— Надеюсь, в другом мире не кормят манной кашей.
ПАНСПЕРМИЯ
Проверка системы! Раз-раз. Кажется, нашему кораблю конец. Моей аварийной капсуле удалось катапультироваться. Полчаса назад закончилась гибернация. Не знаю, выжил ли кто-то ещё. В ста метрах от меня лежит разбитая капсула инженера автономных систем жизнеобеспечения. Патрикян мёртв… Боже! Как же всё это вышло? Даже если напарник Патрикяна выжил, нам всё равно придётся туго: материалы и аппаратура для оборудования базы, скорее всего, остались на орбите, либо разбросаны по всей планете. Нужно прийти в себя…
Мы взяли верный курс! Планета земной группы в системе красного карлика спектрального класса M2V. Шлюпка приземлилась в передней линии терминатора. Система связи уловила мощный сигнал радиомаяка. Он-то мне и нужен! Другого выбора нет. Буду идти на сигнал, к дневной стороне планеты.
Ровная пустыня: только оранжевый песок, серые камни и больше ничего. Планета находится в орбитальном резонансе: солнце не заходит за горизонт. Тусклый охристожёлтый диск лишь немного гуляет вверх и вниз по зеленовато-оранже в ому небу; ни заката, ни восхода, только вечное грёбаное утро. К этому невозможно привыкнуть, ждёшь, когда наступит ночь или рассветёт по-настоящему.
Датчики закончили химический анализ атмосферы: ядовитых примесей нет, химический состав атмосферы почти идентичен земному! Одно нажатие кнопки, шлем разъезжается на пластины и складывается под горловиной скафандра. Горячий воздух ничем не пахнет. Стерильно…
Это бесконечное утро сводит с ума… Хорошо, что коммуникатор скафандра передаёт хронометраж. Я иду уже тридцать шесть часов — ландшафт не меняется, никаких следов жизни. Стерильная, мёртвая планета. Тишина давит на барабанные перепонки, я вслушиваюсь в хруст собственных шагов. Но ведь сигнал, мы уловили его ещё на Земле. Перепроверяли несколько раз — это не могло быть ошибкой, космическим шумом, багом, глюком — называйте как угодно. На чёртовой планете должен быть хоть какой-то намёк на жизнь!
Звезда вспыхнула! Я успел нажать кнопку, и шлем меня защитил! Безумие случается со звёздами малой массы: спектр излучения «синеет», поверхность планеты щедро поливает ультрафиолетом и рентгеновским излучением. Мой скафандр рассчитан и на такие неприятности. Красиво! В небе вспыхивают и гаснут огни, которые мы на Земле называем «северным сиянием».
Я набрёл на небольшое озеро, и очень кстати: в резервуаре скафандра заканчивается вода. И здесь никаких намёков на жизнь! Нет ничего похожего на водоросли или о кол сводные растения. Вода невкусная, словно кипячёная из чайника.
Вспышки случаются всё чаще! Коммуникатор сбоит, часть записей стёрлись с карты памяти. Не знаю, как долго скафандр сможет работать на износ, без него звезда добьёт меня за две-три вспышки. Часы сбились, не знаю, сколько времени прошло, очень хочу есть…
Пожалуй, немного отдохну. Хорошая новость: местность становится всё более рельефной. Есть оврага, в них можно укрыться от вспышек. Вздремну часок-другой.
Спал почти сутки. Меня по пояс занесло песком. Должно быть, буря. Ветер здесь почти всегда дует в одном направлении: от дневной стороны к теневому полюсу, но во время вспышек он сходит с ума. Как мы могли подумать, что на планете у маленькой безумной звезды может быть жизнь? Недостаточно одной лишь воды и атмосферы. Атмосфера здесь, кстати, в пять раз плотнее земной. Без шлема лучше не дышать слишком глубоко — начинает кружиться голова.