Дмитрий Тарасов – Дайвер (страница 3)
После первых отрывистых фраз, после того как Ромка-Джаз разместился на шконке, мы уединились для нормального разговора.
Который начался, конечно, с паузы.
– …Джаз – здесь уже зачетная кликуха.
– Сам вкинул, – довольно сообщил Ромка. – Помнишь, в детстве вы меня тоже так называли? Родители пластинки крутили, а я потихоньку их собирать начал. И инструментальную, и вокал покупал. Синатра, Армстронг, Джерри Ли Льюис – коллекция нормальная. Всегда в наушниках с джазом хожу.
– Да, до сих пор помню, как у вас в гостях мы случайно поцарапали винил из отцовской коллекции. И как мы потом его наказание исполняли: целый день протирали пластинки бархоткой, подклеивали картонные упаковки от винила, протирали аппаратуру. Привил он нам бережное отношение ко всему, что связано с музыкой…
Приятные нотки воспоминания проснулись во мне. Повисла пауза, и тут я заметил необычную тишину в хате вместо привычного гула. Спустя мгновение все вернулось в прежнее русло, а любопытные сокамерники продолжили игру в домино со своими тюремными прибаутками.
– Класс! А откуда местный контингент знаешь?
– Ну Егор… Я
Я завис на тягостной паузе. Действительно, фигура у Ромы для наших лет была щупловатой, глаза – покрасневшими, кожа – желтовато-сухой. Джинсовку он не снял – это тоже примета, ведь зависимым от веществ из-за суженных сосудов всегда холодно. К камере с наркоманами я привык, смирился с моментом судьбы и старался извлечь для себя из ситуации жизненные уроки. Общение с людьми, чья судьба подчинена одной-единственной страсти – кайфу, – показывало мою собственную жизнь в ином свете, заставляло задаваться вопросом: чему же подчинена она? Но вот Ромка только что признался в своей вечной страсти к джазу, довольно сложному феномену культуры, – и уже оказывается, что по жизни он сам деградирует? Тот почуял напряжение:
– Слушай, на нижнем этаже СИЗО в камере холод собачий – жесть, я промерз, никак согреться не могу! На этом карантине можно умереть раньше времени: я уже полотенцем голову обмотал, уже прыгал, приседал, а меня еще и ломает без дозы!
– Наша «екатерининская» тюрьма при царице еще построена, стены полуметровые. Да, это капец. Я в хате два ноль был, там и грязь, и холод, и все гадости мира. Вот как так можно: человек же ты, не животное, нет – раз хата временная, мусорят, плюют на пол, чисто скотный двор. И полумрак, толком не почитать. Аж передергивает, как вспомню…
– Во как! И я в два ноль был! Зато тут уже веселее. Жить можно. Егор, жизнь-то одна. Я знаю, что ты скажешь: мол, наркота – вред для здоровья и все такое. А что не вред? Курево? Выпивка? Зато живу в кайф и радуюсь жизни. А сколько этой жизни отпущено – мне без разницы. Прожить сто лет скучно – вообще не жить. Мне свобода важнее.
– Знаешь, рассуждения о свободе своеобразно звучат в тюрьме.
– Это пока. А я в целом про жизнь. Делаю что хочу, поступаю как хочу. Живу как хочу. Вот ты как? Небось зависишь от всяких там «есть такое слово – «надо»» и чувства долга? А зачем? – опять с вызовом откинул он челку с глаз.
Всегда так делает, когда уверен в себе. А я, как в школе, пошел после такого на попятный – старый инстинкт, не иначе:
– Да… наверно… Ладно, а как ты вообще устроился? Кто по жизни?
Он рассказал, что был отчислен с третьего курса медицинского, а следом за ним выкинули из универа и его супругу, которую Джаз забавно звал Викусей. С Викой они уже десять лет были женаты, она его обожала и именно благодаря такой влюбленности следовала за ним во всем. Увы, в случае Ромки это означало созависимость, они
– Работа – дом, тухлые лица, поставь галочки на достижениях: квартира-машина-дача-дети, иначе ты «не на уровне»… Душа у меня отдыхает, никому я вреда не приношу – ну буржуям-бизнесменам разве, так им и надо.
– Можно быть в тюрьме своего «хочу». В тюрьме своих желаний, тем более если они сводятся только к удовольствию тела и разрушают душу. Наркотики освобождают от реальности, да? Но она все равно возвращается. А есть что-то в твоей жизни, что приносит людям радость?
Тут Ромка в свою очередь замолчал – теребит рукав и шмыгает носом. Вот с детства у него эта привычка, когда его что-то или кто-то напрягает. Потом посмотрел в окно, а может, на решетку окна и с каким-то блеском в глазах скромно ответил:
– Да, есть. Я иногда играю на гитаре живую музыку в клубах, кафе. Платят копейки, но я это делаю с удовольствием и для людей. И я, и мои слушатели вместе отдыхаем душой.
Ладно, что-то я разгорячился. А еще про мирный дух размышлял. Мне не показалось, что я читаю Роме проповедь: все-таки и про исповедь в тюрьме, и про нашего священника я сходу ему рассказывать не стал, но обозначил свою позицию. Потому что если не я, то кто из встретившихся ему, особенно в камере, скажет, почему действительно так разрушителен грех? «Не участвуйте в бесплодных делах тьмы, но обличайте», – говорит апостол Павел. Раньше я читал духовную литературу время от времени, кое-что запомнил, да и в храм заходил, но изредка. Собрался перед самым СИЗО, уже почувствовал Божию благодать, стал привыкать к молитве как душевной радости, – и вот тюрьма. Зато в камере я стал серьезно задумываться о вещах, стоящих вне обычной парадигмы существования, вне его привычек, пока погружался в бесконечную пустоту тюремной жизни:
Чтобы не исчезнуть в этой «дальней стране», я молился про себя, лежа на шконке и иногда в
– А давай чайку? – я показал глазами на свою передачку с ароматными разноцветными пакетиками.
– А заварной есть? Я бы лучше
А мне стало и смешно и грустно от вида бедолаги.
– Заварной возьми в пакете на общем, рядом с кипятильником стоит.
– Пойду, – Роман, нахохлившись, но скрывая недовольства моей позицией, пошел к кипятильнику на край комнаты, огибая сидящих за
А я откинулся на шконку, глядя в потолок. Вдыхаю медленно и глубоко, затем ровный выдох, по старой дайверской привычке… и в этом положении тела, закрыв глаза, представляю светло-бирюзовую спираль воздуха, уходящую из глубины на поверхность моря. Мир, созданный Богом, прекрасен – пусть сейчас я в этом застенке, его создали люди, слабые, несовершенные. Но глубины человеческой души тоже могут быть удивительны, как и глубины вод: смотришь и только поверхность видишь, а внутри и рыбы, и растения, и сам свет, проходящий через воду, – прекрасны… В мою душу снова приходит покой, стихает злость. Эти воспоминания на меня всегда действуют успокаивающе, как медитация при погружении под воду.
Времени-то сколько прошло с юности! Друга больше, чем Ромка, у меня не было: все из-за детской истории со спасением на воде. Помог он мне однажды, как никто. Институт, бизнес… Партнеры друзьями так и не стали. Дружили семьями, ходили друг к другу в гости. Дежурно громкие фразы, глянцевые краски жизни – блеск авто, сияние белозубых улыбок. Не поссорились ни разу. Где вы все теперь, ребятки? Осталась еще тусовка экстремалов – «лучших друзей», это по названию кафе, где мы обычно собираемся. Но их подробностями из СИЗО не хотелось грузить, да этим особо никто и не интересовался. Еще Юра, как раз мой адвокат и третий наш с Джазом друг детства, но у него профессиональный холодок ко всему, сложно его понять еще со школы. Ромка, зараза, спорщик, но все-таки он такой свой, родной. Да и как ему не спорить – только встретились, а я ему сразу свою систему координат двигать начинаю. Он, наверно, в своем печальном окружении привык к другому образу жизни. Интересно, когда он сопротивление-то встречал последний раз?
ГЛАВА 2
«Тюрьма – недостаток пространства, возмещаемый избытком времени»
– …Да все эти бабы – с***, – резко доносится голос Черепа из привычного шума. Он со звоном грохает ладонью об стол при очередном ходе в домино.
Сокамерники в игре что-то бурно обсуждали и, как это частенько бывало, нелестно отзывались о женщинах. Я уже привык слышать бредовые разговоры и научился переключать свое внимание на книги, стараясь не присоединяться к диалогу.