Дмитрий Тарасенков – Человек в проходном дворе (страница 4)
– Помешал кому-то, значит.
– Кому ж он мог помешать?
– Ему лет шестьдесят было. Слабенький. Валидол все сосал. «Я, – говорит, – отдохнуть приехал, здоровьице поправить». Вот и поправил! Но один раз, – моряк остро взглянул на меня, – пришел ночью, часа в два, и все вздыхал, на койке ворочался. Потом встал, зажег лампу, долго писал что-то, но порвал и бросил в пепельницу. А утром мы с ним вместе выходили, он в дверях встал, обратно кинулся и обрывки из пепельницы вытащил. Вот какие старички бывают, студент. А?
Мне показалось, что говорит он как-то нарочито равнодушно и его интересует этот «старичок» больше, чем он хочет показать.
– А вы капитану, что вас допрашивал, рассказали про это?
– Нет, забыл.
Правильно, капитану Сипарису он этого не говорил.
– Странный он был мужик, этот Тарас Михайлович, – сказал я. – Может, шпион?
– Сам ты шпион! Пить будешь?
– Сказал – с утра не пью. Шах!
– Ша-ах? – Он задумался, сделал ход и встал. – Тогда я один выпью.
Он запустил руки в тумбочку и погремел там стаканом, слушая, наклонив голову к плечу, как булькает жидкость; он совершал привычную, видно, манипуляцию на ощупь. Вынул стакан – он был налит до половины. Опрокинул в горло. Ничем не закусил.
Его передернуло, и он вздохнул.
– Ключик хороший, – сказал я и взял с доски ключ.
– Не лапай!
– А что?
– Положи, говорю, на место.
– Чудак вы человек! Это ж слон. Если я буду его бить, так ведь возьму же его в руки. Нелогично получается.
– Ну и пусть нелогично!
– Интересная бородка у него, – не отставал я. – Я когда-то слесарничал и немного разбираюсь в замках.
– На заказ делал, – буркнул Войтин.
– А замок к нему где?
– Где, где!.. Что ты привязался к человеку? Играй и помалкивай!
– Извините, – сказал я. – Я не думал, что вы примете это близко к сердцу. Мне совсем не хочется лезть вам в душу и задавать вопросы, которые вам неприятны.
– Ладно, опять извиняться начал! Может, выпьешь вина?
– Нет.
– А ты ничего парень, – сказал Войтин. – Упрямый. Ты мне даже нравиться начинаешь.
Я промолчал.
– Ты не обижайся, – сказал он. – Дело вот в чем… а-а… все равно не поймешь!
– Если вам неприятно, не рассказывайте, – предупредил я.
– Не в этом дело… – Он со всхлипом втянул ноздрями воздух, помолчал и сказал почти спокойно: – Это ключ от дома, которого нет. У меня до войны здесь, в этом городе, квартира была, понимаешь? Я мебель купил, все мелочи продумал и сделал. Замочек вот врезал на заказ, понимаешь? Ужасно приятно было самому этим заниматься. Гнездышко вил. Мы с женой занавески ходили в магазин выбирать, у нее на это дело большой вкус был. А, черт, где же спички?
Я дал ему прикурить.
– Ну вот… – Он глубоко затянулся. – Ну вот. А двадцать третьего июня я ушел на войну, а она погибла.
– Бомбежка? – осторожно спросил я.
– Она была связной партизанского отряда. Мне потом рассказали. Кто-то выдал ее в сорок четвертом. Ее держали полтора месяца в гестапо. Она ничего не сказала, понимаешь? Понимаешь? Кто бы так смог? Ты бы смог?
– Мой отец был расстрелян в гестапо. Он был разведчиком генштаба, – сказал я.
Это была правда.
– Да? – Он устало потер лоб. – Где?
– В Германии. После войны мы несколько лет ничего не знали о нем.
– Да? – опять сказал он. – Если б я знал, кто ее предал, я бы убил его сам. Этими руками. – Он посмотрел на свои руки. – Сначала поговорил бы с ним, а потом – р-раз! – Он сказал это будничным голосом и трезво, внимательно посмотрел на меня. – Считаешь, пустые слова? А? Я об этом думал много лет по ночам.
«Мне предстоит решить, – подумал я, – способен ли он на убийство вообще…»
– Вы пробовали что-нибудь узнать? – спросил я.
– Пробовал. Писал куда надо.
– Ну и что?
– Ничего! Сами они ни хрена не знают.
Да нет, кое-что мы знали.
В течение 1942–1944 годов в лесу базировался партизанский отряд, связанный с подпольем в городе: отсюда осуществлялось руководство партизанской борьбой в районе. В конце 1944 года отряд был окружен на стоянке эсэсовскими частями и полностью уничтожен (уцелело двое разведчиков: они выполняли особое задание, о котором знал только командир отряда; один из них умер в 1958 году от рака легких, второй – Корнеев Владимир Исаевич – проживал теперь в Ленинграде и работал директором школы). Отряд сменил место стоянки за два дня до трагедии.
Одновременно был нанесен точно рассчитанный удар по подполью: гестапо арестовало 38 человек. Чудом спаслась только Евгения Августовна Станкене, которая несколько месяцев скрывалась в сарае у родственников и поседела, ожидая прихода наших войск. Остальные после пыток были казнены.
В самом конце 1944 года среди захваченной документации местного отделения гестапо были найдены датированные расписки на крупную сумму марками – даже не оккупационными, а имперскими. Деньги были выданы спустя три дня после гибели отряда и арестов в городе человеку под псевдонимом «Кентавр». Был найден также лист из копии донесения начальнику окружного отделения гестапо об «акции по уничтожению отряда и городского подполья». В этом отрывке фигурировал Кентавр, названный «очень талантливым» агентом. Упоминалось также, что он физически крепок, инициативен, в совершенстве знает как русский, так и немецкий язык; единственная негативная черта – любит выпить и в этом состоянии болтлив. Больше по этому делу ничего обнаружить не удалось: немцы сожгли основную документацию. Были предприняты некоторые шаги по опознанию и розыску Кентавра, но безуспешно.
Все эти документы были подняты в наших архивах в связи с событием, имевшим место шесть дней назад, пятого июня: в этот день в 11.20 в горотдел КГБ пришла Евгения Августовна Станкене – после войны она безвыездно жила здесь, в этом приморском городе, работала санитаркой в больнице и теперь вышла на пенсию – и сообщила, что полчаса назад (около одиннадцати) встретила на улице бывшего бойца отряда, которого неоднократно видела в лесу, приходя на связь; он появился там за несколько месяцев до гибели отряда. Все это время считалось, что тогда уцелело трое. Значит, он четвертый. Она остановила его, назвала себя и спросила: «Тарас, узнаешь?» Видно было, что он никак не ожидал этой встречи и растерялся. «Обознались, гражданочка», – сказал он и быстро пошел от нее прочь. «Но я-то видела, что он меня узнал», – писала в своем заявлении Станкене. Через четверть часа было установлено, что Тарас Михайлович Ищенко прописан в этой гостинице. А в 14.10 был обнаружен его труп в проходном дворе, куда не выходит ни одно окно соседних домов, за контейнером для мусора. Вскрытие показало, что Ищенко был убит приблизительно через десять минут после того, как столкнулся на улице с Евгенией Августовной (то есть в одиннадцать с минутами). Корнеев, которому была предъявлена в Ленинграде фотография убитого, опознал бойца отряда, но вспомнить о нем ничего не мог, так как часто уходил на задания и почти не бывал в отряде.
Все это входило в сферу работы нашего отдела, который занимался розыском предателей народа и бывших нацистских преступников. Было решено, что местные товарищи проверят другие возможные версии (убийство могло не иметь ничего общего с событиями более чем двадцатилетней давности) и помогут работнику центра, то есть мне, в разработке основного варианта расследования. Лиц, о которых было известно, что они вступали в контакт с убитым и могли быть так или иначе причастны к случившемуся, было четверо. Среди них был моряк Войтин. В местном отделе его не считали возможным убийцей, хотя и не знали о нем многого. Например, того, что он рассказал мне сегодня. У него было алиби: в день убийства он был с утра в гостинице – на виду. Он выходил только на 20 минут за папиросами – как объяснил он капитану Сипарису – приблизительно в то время, как было совершено убийство. Дежурная по этажу (не Быстрицкая, та была в этот день свободна) случайно заметила время, когда он вышел и когда вернулся. Если б у него была машина, он мог, конечно, доехать до места преступления, провести там несколько минут и вернуться, но это было маловероятно.
– А ее фамилия тоже Войтина была? – спросил я.
– Ты откуда знаешь мою фамилию? – Он вдруг подобрался и взглянул на меня настороженно.
Я засмеялся.
– Вы же сами говорили полчаса назад: потомственный моряк Войтин.
– Верно, – сказал он, уронив голову на грудь. – Совсем дырявая память стала. Нет, она была самостоятельной в этом вопросе. Она была Круглова. Она писала стихи и мечтала, что их напечатают.
Я вспомнил: эта фамилия была в списке казненных.
– Знаешь, я сдаюсь, – сказал он. – Ты силен в шахматы играть.
– Kämpfen habe ich seit meiner Kindheit qelernt. Еще одну?
– He хочется. Что это ты сказал?
– По-немецки. Вы немецкого не знаете?
Он усмехнулся.
– «Хальт» и «хенде хох». И еще – «шнапс».
– Ну ладно, – сказал я. Пойду искать это рыбкино управление. А то у меня денег, как у того Тараса Михайловича, в обрез. Он, кстати, в шахматы играл?