Дмитрий Соловей – Линия иной судьбы 4 (страница 4)
— Пришёл, мам, — я аккуратно поставил портфель у двери, спиной чувствуя, как Васька Татаринов тихонько пятится обратно в прихожую. — А что случилось? У нас праздник какой-то? Чего все такие торжественные?
— Случилось, Валюша. Случилось, — мама поднялась, и в её голосе прорезались стальные нотки. — Я ведь как чувствовала, переживала, когда ты в этот свой техникум химический поступал! Сердце кровью обливалось — думала, ну ладно, пусть мальчик профессию получит, раз так рвётся. В институт вон поступил, радость-то какая была... А ты?
— Мам, да что я сделал-то?
— Ты мне зубы не заговаривай! — мамин голос дрогнул. — Иван сегодня зашёл за книгой, я его про твою учёбу спросила. А он мне прямым текстом говорит: «А Валентина на лекциях третью неделю никто не видел!» Валя, ты из института вылететь захотел?! Чем ты вместо занятий занимаешься, говори сейчас же!
Медведь в углу аж подпрыгнул:
— Тётя Нина, да я же не договорил! Вы же дослушать не дали! Валька не гуляет, он это...
— Молчи, Ваня! — отрезала мама, не сводя с меня строгих глаз. — Я сама видеть хочу. Куда он каждое утро уходит, если в аудиториях его нет?
Васька из прихожей робко подал голос:
— Тёть Нин, честное комсомольское, Валя дело делает! Мы на кафедре у доцента Ковалёва...
— Вася, и ты туда же? Покрываешь друга? — мама обернулась к нему, но я решил перехватить инициативу, пока мама от переживаний за моё будущее не слегла с давлением.
Открыв портфель, я выложил перед ней бляшку серовато-белого, гладкого пластика — наш первый опытный образец изоляционного материала, который мы с Васькой ещё пару часов назад тестировали на прочность. Рядом лёг заполненный от руки бланк заявки на авторское свидетельство, где сверху крупным шрифтом было выведено:
— Посмотри, мам, — позвал я её. — Это образец изолятора для высокоточных приборов завода ЗИП. Новая технология, которую в Союзе ещё никто у нас не делал. Декан мне лично свободное посещение разрешил, потому что я программу первого курса экстерном сдал. Я не гуляю. Мы с Васей и доцентом Ковалёвым лабораторию при вузе поднимаем. И хоздоговор с заводом выполняем. Меня на третий курс досрочно перевести обещают.
Гнев на лице мамы сменился растерянностью. Она перевела взгляд на официальную бумагу. Бабушка фыркнула:
— Ну что, Нина, дождалась? Учёный у нас растёт, на весь Краснодар греметь будет.
Мама опустилась обратно на стул, переводя дух. Паника отступила, оставив лишь лёгкую, усталую обиду:
— Господи, Валька... Ну нельзя же так. Мог ведь матери сразу сказать, а не партизанить? У меня чуть сердце из груди не выскочило.
Я подошёл сзади, приобнял её за плечи:
— Виноват, мам. Закрутился с этими делами.
Медведь в углу шумно выдохнул, вытирая пот со лба:
— Ну слава богу... Жериков, с тебя причитается! Я из-за твоей секретности чуть без головы не остался!
Мир в нашей семье был восстановлен. Мама, начавшая уже писать письмо Павлу, порвала его. Уж не знаю, какие жалобы она там писала и почему решила, что брат повлияет на меня.
А спустя два дня почтальонка принесла в наш дом сразу два конверта. Пришли письма от Бориса и от Павла.
Первым, конечно, я вскрыл письмо от Бори Белова.
Письмо я зачитал для своих вслух.
— Ну надо же, — всплеснула руками бабушка. — Боренька-то наш, артист! В Москве, на самом «Мосфильме»!
Радость сменилась недоумением, когда мама взяла в руки второй конверт — от старшего брата Павла. Осенью его часть попала под хрущёвское сокращение. Паша отправил жену Люсю с дочкой к нам в Краснодар, сам же отправился в Казахстан.
Мама вскрыла конверт, пробежала глазами строчки и нахмурилась в полном недоумении:
— Ничего не понимаю... Люся же говорила, что Паша в каком-то поселке Тюра-Там, в Казахстане. Первые письма от него шли с адресом «Ташкент-90», я ещё думала — тепло там, хорошо. А теперь посмотрите на обратный адрес.
На месте обратного адреса было выведено:
— Как это — Москва? — удивилась бабушка, заглядывая через плечо. — Он что, из Казахстана в столицу перевёлся? В штаб?
Я же стал читать вслух. Паша писал:
— Чертовщина какая-то, — пробормотала мама. — Пишет, что вокруг барханы и степь, а адрес — Москва. Разве в Москве барханы есть? И почему сначала Ташкент был?
Родственники шумно заспорили, строя самые разные версии. И только я молчал, не вмешиваясь в эти догадки. Не помнил я никакого казахского посёлка с названием Тюра-Там. Зато знал это место под другим названием. У меня ещё оставались сомнения насчёт Байконура. Но такие странные адреса на конвертах развеяли и их.
Павел сейчас находился там, где среди казахской степи строился один из самых грандиозных объектов будущей советской космической программы. Пройдёт чуть больше полутора лет, и отсюда в небо поднимется первый искусственный спутник Земли. А ещё через несколько лет весь мир узнает имя человека, который впервые полетит отсюда к звёздам, — Юрия Гагарина.
— Валя, а ты чего молчишь? — мама посмотрела на меня. — Ты же у нас умный. Может, Пашу в опалу какую сослали?
— Успокойся, мам, — усмехнулся я. — Ни в какую он не опалу попал. У Пашки всё хорошо. Адрес такой потому, что часть секретная, новая техника. Гордиться надо. Наш Пашка сейчас историю кует, поважнее, чем Боря на своём «Мосфильме». Вот увидите, скоро о его месте службы ещё весь мир говорить будет.
-----------------------------
*В фильме «Карнавальная ночь» эту роль играл Юрий Белов.
Глава 3
Заявка на авторское свидетельство ушла в Москву, а ЗИП, получив первые опытные образцы изоляции, временно затих, переваривая технологию и готовя документацию под полупромышленную установку.
Для меня это означало одно — пора «за парту». Вот только моёвозвращение в учебный процесс тихим назвать было нельзя. Я по-прежнему числился в своей группе первого курса, но на их занятиях появлялся разве что по большим праздникам вроде истории КПСС или физкультуры. Всё остальное время я официально, с разрешения декана, проводил на лекциях и лабораторных второго курса. Для своих однокурсников я превратился в эдакого «летучего голландца» — вроде бы свой, а вроде и чужой.
И если преподаватели к моему особому статусу относились с пониманием, то комсомольская организация института такой вольницы стерпеть не могла. В СССР 1956 года комсомол оставался силой грозной, а после ХХ съезда активисты на местах, получив новые методички о «повышении роли молодёжи», взялись за дело с утроенным рвением.
Наше столкновение с комсоргами произошло прямо в коридоре после лекции по политэкономии.
— Жериков! Стой! — звонкий, злой девичий голос заставил меня обернуться.
Навстречу мне шла Анна Сидоркина — комсорг нашего первого курса. Девица идейная, строгая. Из тех активисток, что готовы часами разбирать личную жизнь однокурсников на собраниях. За её спиной, для веса, маячили двое парней из комсомольского бюро факультета.
— Привет, Аня, — поздоровался я, останавливаясь. — Что-то случилось?
— Случилось, Жериков! — Сидоркина остановилась в шаге от меня, гневно сверкая глазами. — Ты у нас в институте на каком положении числишься? На особом? Почему ты саботируешь комсомольскую работу курса?
— Я не саботирую, Аня. Я учусь. И работаю на кафедре у Ковалёва по закрытому хоздоговору с оборонным заводом. Декан в курсе.
— Декан отвечает за учебную часть, а мы — за твой моральный и политический облик! — Сидоркина аж притопнула туфлей. — Ты числишься в первой группе, а на собрания к ним не ходишь. Взносы за прошлый месяц сдал с опозданием через Ванечку Михайлова! На субботник по благоустройству территории технологического корпуса ты не явился! В стенгазету статью о трудовых успехах Грозненского завода, где ты летом был, писать отказался! Ты оторвался от коллектива, Жериков! Живёшь какими-то своими шкурными, единоличными интересами. Мы на бюро этот вопрос так не оставим. Завтра общее собрание курса, готовься держать ответ перед товарищами. Мы ставим вопрос о твоём персональном деле!