Дмитрий Соловей – Линия иной судьбы 4 (страница 3)
Борьке напоследок я дал совет, чтобы песню отдавал только в обмен на роль.
— Прояви нахальство. Ты парень фактурный, симпатичный. Проси для себя роль, — убеждал я друга. — Никакой массовки. Ты говорил, что там по сюжету какой-то герой — электрик, который в сценарии влюблён в главную героиню. Вот его роль для себя и требуй.
— Валя, могут не дать, — усомнился Борис.
— Музыкальный редактор за эту песню Пырьева на коленях умолять будет, а Пырьев ради хита любого режиссёра в бараний рог согнёт. Рязанов сейчас сам держится за это кресло на птичьих правах, ему скандалы с дирекцией не нужны. Споёшь уверенно, с улыбкой, как мы репетировали, — и они твои с потрохами, — заверил я.
— Понял, — Борис глубоко вздохнул и засиял радостной улыбкой.
— Вот и держи хвост пистолетом, — улыбнулся я, уходя на посадку.
Глава 2
В понедельник в институте ко мне подошла одна из лаборанток Ковалёва и сообщила, что он ждёт меня после занятий. И не меня одного. Ваську тоже приглашал.
— Теперь главный вопрос, — Савелий Петрович пролистал записи и серьёзно посмотрел на нас двоих. — Будем подавать на авторское свидетельство?
Система охраны изобретений в СССР была штукой специфической. Сам полиэтилен низкого давления Карл Циглер на Западе уже успел запатентовать. Если мы подадим заявку на сам полимер, с приоритетом будут проблемы: немцы успели раньше. К тому же, если слишком подробно засветить применение технологии для стратегических материалов, нашу тему вполне могли перевести в разряд закрытых, а вместе с этим появились бы и другие неприятности.
— Сам полиэтилен заявлять нельзя, Савелий Петрович, — уверенно сказал я. — Подадим заявку на новый способ очистки и осушки инертных газов для координационной полимеризации с использованием сетчатых сополимеров. То есть оформим авторское свидетельство на способ подготовки газа и применение моего гидрогеля в качестве осушителя. А в описании метода как пример укажем синтез полиолефинов. Авторов будет трое: вы, я и Василий.
У Татаринова отвисла челюсть:
— Валя... Меня-то за что? Я ж просто вентиль крутил и пробирки мыл! Я ж вечерник, первокурсник!
— Ты систему собирал и технологию выдерживал, — отрезал я. — Так что пишем троих. Савелий Петрович, ЗИП наш договор одобрит?
Ковалёв прищурился, и на его лице появилась довольная улыбка:
— Главный инженер ЗИПа за этот кусок пластика мне лично канистру ректификата выставит. Им для изоляции новых КИПовских приборов такой диэлектрик нужен был ещё вчера. Одобрит, Жериков. И финансирование под опытную установку выбьет. Значит оформляем описание метода, товарищи учёные. Будем двигать советскую индустрию.
Собственно, у Ковалёва почти всё уже было готово. Дописать пришлось совсем немного. И ЗИПу требовалось предавать все практические наработки. Когда Васька упаковывал наш первый кабельный изолятор из полиэтилена высокой плотности для передачи на завод, дверь лаборатории резко распахнулась без стука.
На пороге стоял секретарь парткома института — товарищ Шубников. За его спиной маячил завкафедрой марксизма-ленинизма, доцент Сидоренков.
Ковалёв даже не поднял головы от записей.
— В лабораторию без халатов нельзя, товарищи, — сухо обронил он. — Здесь пирофорные металлоорганические соединения. Чихнёте не вовремя — и партбилет не спасёт от термического ожога.
— Нам не до шуток, Савелий Петрович, — Шубников прошёл внутрь, демонстративно игнорируя предупреждение, и опустился на свободный стул. — Мы с товарищами просмотрели план ваших открытых лекций для технологического факультета на весенний семестр. И то вводное слово, которое вы подготовили к завтрашней лекции по истории химической науки.
— И что с ним не так? Обычный исторический экскурс. Менделеев, Бутлеров, Ломоносов... — с удивлением в голосе уточнил Ковалёв.
— С ним не так то, Савелий Петрович, что там на каждой второй странице — цитаты товарища Сталина! — Шубников резко ударил ладонью по столу, отчего Васька в углу вздрогнул и чуть не выронил склянку с толуолом. — Вы что, газет не читаете? ХХ съезд партии чётко расставил акценты. Культ личности осуждён! А вы завтра перед первокурсниками собираетесь зачитывать этот... сталинизм? Партком требует немедленно переписать. Убрать все упоминания Сталина. Заменить на цитаты из Ленина или тезисы Никиты Сергеевича Хрущёва.
Доцент Сидоренков сзади согласно и быстро закивал:
— Да-да, Савелий Петрович. И про Лебедева, создателя каучука, перепишите. Вы там подчёркиваете, что его работа шла под личным контролем Вождя. Это теперь политически незрело!
Ковалёв медленно поднялся, снял халат и надел пиджак, висевший на спинке стула. На лацкане тускло блеснули планки боевых наград.
— Политически незрело? — с рыкающими нотками в голосе переспросил он. — Сталин в годы войны руководил Государственным комитетом обороны. Из-за ваших политических флюгеров я историю своей страны кромсать не буду! Завтра на лекции я зачитаю текст так, как он написан.
Шубников тоже поднялся, его лицо налилось дурной кровью:
— Фронтовым прошлым прикрываетесь, товарищ Ковалёв? Не перепишете план к утру — завтра же поставим на бюро вопрос о вашем соответствии занимаемой должности. И хоздоговор ваш с ЗИПом прикроем, проверим, на что вы государственные реактивы тратите! Пошли, Сидоренков.
Они вышли, с грохотом захлопнув дверь. Васька Татаринов испуганно посмотрел на Ковалёва:
— Савелий Петрович... Они же вас сожрут. Говорят Шубников злопамятный.
Доцент молча достал из пачки сигарету и чиркнул спичкой. Руки у него слегка подрагивали. Примерно я понимал, что происходило. Профессор, доктор наук, заведующий кафедрой — фигура, которую не так просто убрать одним решением парткома. А вот обычного доцента Шубников действительно мог прижать: создать проблемы с утверждением на должность, устроить проверки по хоздоговору, поставить вопрос о партийном взыскании. Для научной карьеры и так было достаточно, чтобы человек надолго оказался под давлением.
Ковалёв — умница, каких поискать, и доцент он до сих пор по той причине, что война вырвала у фронтовиков пять-шесть лет жизни. Ковалёв вернулся в институт только во второй половине сороковых, защитил кандидатскую и успел дорасти до доцента. Это был вполне обычный путь для выживших учёных-фронтовиков. Чтобы стать профессором, нужны годы мирной научной работы, публикации и докторская диссертация. Верю, что у Савелия Петровича это получится. Но пока возник вот такой конфликт с парткомом.
Конфликт был тупиковым: пойти на попятную для гордого Ковалёва означало сломать себя, а упереться — получить серьёзные неприятности, вплоть до потери кафедры, и заодно поставить под удар наше исследование полиэтилена. Нужно было спасать общее дело.
— Савелий Петрович, — позвал я его. — А ведь Шубников прав. Текст надо менять. Но совсем не так, как он хочет.
Ковалёв метнул в меня злой взгляд:
— И ты туда же, Жериков? Тоже в комсомольские активисты записался, конъюнктуру ловить?
— Да подождите вы рубиться, выслушайте, — оборвал я его. — Вы «Правду» за сегодняшнее число внимательно читали? Там, на третьей полосе, как раз разъясняется линия после съезда. Смысл простой: борьба с культом личности не должна превращаться в огульное очернение партии и советского прошлого.
Ковалёв замер с сигаретой у рта. В 1956 году люди действительно ловили каждое слово из газет, но не умели читать между строк так, как научились в моём будущем. А я помнил: уже через несколько недель после доклада Хрущёв сам испугается той волны критики, которую выпустил наружу, и партийные гайки начнут постепенно закручивать обратно, карая тех, кто слишком рьяно возьмётся за «разоблачение сталинщины».
— Что ты предлагаешь, Валя? — подал голос Васька, чувствуя, что я нащупал лазейку.
— Перепишите доклад, — подмигнул я. — Уберите из него Сталина, но замените его не на Хрущёва, как требует этот Шубников. Напишите везде:
Ковалёв медленно выпустил струю дыма, глядя на меня с изумлением. На его лице проступала хищная, предвкушающая улыбка.
— Ну и жук ты, Жериков... — протянул доцент, туша сигарету о пепельницу. — Откуда в твоей двадцатилетней голове столько аппаратной хватки? Ладно. Васька, тащи чистую бумагу. Будем писать.
Вечером, когда мы с Васькой ввалились в дом, усталые, но гордые своей маленькой победой над парткомом, нас встретила какя-то странная обстановка. Бабушка молча возилась в углу, не поднимая глаз, за столом сидела мама. Перед ней стояла нетронутая чашка чая, а руки были сурово скрещены на груди.
Иван Михайлов, наш грозный Медведь, сидел на табурете в сторонке. Завидев нас, он отчаянно зашевелил губами, беззвучно артикулируя: «Валя, я не хотел, оно случайно!»
— Пришёл, студент? — ледяным голосом спросила мама.