Дмитрий Соболев – Хаос-код (страница 2)

— Трогай, — сказала она.

Димон протянул палец. Огонёк был горячим. Настоящим. И он не жёг — ровно на границе боли и тепла.

— Это магия, — сказала Элинор. — Всамделишная. Не фокус, не трюк. Я ведьма. И если ты сейчас завизжишь и выбежишь на улицу, тебя схватит инквизиция и сожжёт за компанию со мной. Понял?

Димон убрал палец.

— Понял, — сказал он. — Дай мне минуту.

Он закрыл глаза. Мысли метались как мухи в банке.

Вариант первый: я в коме. После пельменей — инфаркт, инсульт, всё дела. Лежу в реанимации, мозг рисует сказки.

Вариант второй: меня похитили. Какая-то очень дорогая и странная инсценировка. Но зачем? Я инженер-программист, а не президент.

Вариант третий: я правда в другом мире. С магией, ведьмами и патрулями с мечами.

Третий вариант был самым безумным. И самым вероятным.

— Хорошо, — он открыл глаза. — Допустим, я поверил. Объясни мне, как пятикласснику. Где я? Что за магия? И почему меня должны сжечь?

Элинор вздохнула. Она взяла с полки глиняную кружку, налила из кувшина какую-то бурду и протянула Димону.

— Пей. Это не яд, просто травяное дерьмо. Вкуса нет, зато согревает.

Димон сделал глоток. Вкуса действительно не было. Зато по телу разлилось приятное тепло.

— Ты в королевстве Андалос, — начала Элинор. — Мир называется тоже Андалос, лень было придумывать новое. Здесь есть магия. Она повсюду — в воздухе, в земле, в крови. Те, кто могут ею управлять, — маги. Те, кто не могут — просто люди. Инквизиция считает, что магия — это проклятие. Что она убивает. И её нужно уничтожить.

— А она убивает? — спросил Димон.

Элинор помолчала.

— Иногда, — сказала она тихо. — Если не контролировать. Если злиться слишком сильно. Если... если ты слаб.

Она поставила кружку и закатала левый рукав. Димон увидел шрамы — тонкие, аккуратные, похожие на вязь. Руны.

— Это метка, — пояснила она. — Её ставят в детстве, если в роду был маг. Она показывает уровень твоего дара. У тебя нет метки — значит, ты не отсюда. Иномирец. Последнего иномирца инквизиция сожгла тридцать лет назад. Прилюдно. Три дня он горел и не умирал.

Димон сглотнул.

— И как я сюда попал?

— Понятия не имею, — Элинор пожала плечами. — Может, разрыв Ткани. Может, Архитекторы шутят. Может, ты просто везучий идиот.

— А вылезти отсюда как?

— Никак.

Димон замер.

— Никак? Совсем?

— Портал? — Элинор усмехнулась. — Дорога домой? Нет, парень. Никто не знает, как попасть в другие миры. И никто не знает, как вернуться. Ты здесь навсегда.

Димон опустил голову. Пельмени. Сериал. Свой диван. Мама, которая звонит по воскресеньям и спрашивает, женился ли он уже.

Всё это осталось там. А здесь — вонь, грязь, вертикальные зрачки и страх.

— Не реви, — сказала Элинор, но голос её смягчился. — Я тоже не сразу привыкла.

— Ты тоже... — Димон поднял голову. — Ты тоже иномирка?

— Нет, — она покачала головой. — Но я была одна. Когда мать сожгли, когда меня объявили вне закона. Тоже думала, что это конец.

Она помолчала, потом встала и подошла к столу, на котором лежала карта — потрёпанная, с восковыми пометками.

— Есть один старик, — сказала она. — Альдрик. Он живёт в Забытой Башне в Гнилых горах. Он маг — древний, сильный, безумный. Если кто и знает про иномирцев — то он.

— Далеко?

— Две недели пешком. Если нас не убьют раньше.

Димон встал. Ноги всё ещё дрожали, но уже меньше.

— А что ты с этого получишь? — спросил он. — Зачем тебе тащиться через всю страну с каким-то непонятным мужиком?

Элинор посмотрела на него. Вертикальные зрачки сузились.

— Потому что инквизиторы видели тебя со мной. Теперь я тоже под подозрением. Моя лачуга — не убежище, а могила. А старик Альдрик может научить меня тому, что не знаю я. Тому, что не дала мне мать.

Она сунула карту в мешок и кинула Димону грязный, но сухой плащ.

— Надевай. Мы уходим на рассвете. До рассвета — три часа. Спи, если сможешь.

Димон накинул плащ. Солома кололась, стена была холодной, а в голове гудело.

Он лёг, закрыл глаза и прошептал в темноту:

— Я вернусь. Я придумаю, как вернуться. Я инженер, чёрт возьми.

Никто ему не ответил.

Только огонь в очаге тихо щёлкнул и погас.

Запах был первым.

Не тот чистый, стерильный запах офиса с кофемашиной и кондиционером. Не запах челябинского двора после дождя — бензин, мокрый асфальт, шашлыки с первого этажа.

Это был запах конского навоза, горелого жира и сырой земли.

Дмитрий Соболев открыл глаза. Над ним нависало небо — серое, низкое, с тучами, которые двигались слишком быстро для конца апреля. Он лежал в грязи. Лицом в луже.

— Бля, — выдохнул он, приподнимаясь на локтях.

Одежда промокла насквозь. Любимый худи с «42» — в глине. Кеды — в чём-то липком и зелёном. Во рту привкус крови и... солёных огурцов? Он помнил, что до этого было: пятница, десять вечера, пельмени с хреном, четвёртый сезон «Рика и Морти». Он как раз заснул на диване. И всё.

Никакого портала. Никакого сияния. Никаких призывающих кругов.

Просто — выключили свет, и ты в канаве.

— Димон, ты обдолбался, — сказал он себе, поднимаясь.

Ноги дрожали. Он огляделся.

Каменные стены. Высокие, метров восемь, сложенные из грубого серого камня, поросшего мхом. Ворота из чёрного дерева, обитые железом. Узкие окна-бойницы наверху. Факелы. Настоящие факелы — с дымом, копотью и жирным огнём.

Город. Он был внутри города. Или у стены. Грязь под ногами, сточные воды, вонь. Вдалеке — шум: скрип телег, крики торговцев, звон металла.

— Это декорации, — твёрдо сказал Димон. — Квест-рум. Самый дорогой в моей жизни.

Он потянулся к карману джинсов. Телефон. Живой. Экран треснут, но работает. Часы показывают 22:14, пятница. Связи нет. GPS не ловит. Зато зарядка — 73 процента. Он судорожно открыл камеру и снял видео.

«Димон, ты сейчас в каком-то говне. Если это сон — проснись. Если нет — это последняя запись. Я в городе, похожем на... ну, на Средневековье. Камни, факелы, воняет. Ни хера не понимаю. У меня...»

Он замолчал. Потому что из-за угла вышел патруль.

Трое. В кожаных доспехах, с мечами на поясах. На груди — серебряные значки: раскрытая ладонь с глазом в центре. У того, что шёл первым, лицо пересекал старый шрам от виска до подбородка.