Дмитрий Смирнов – Геракл без галстука (страница 10)

В ходе стрелки, забитой на берегу реки Гераклеи, недальновидный царь эвбеев так и не понял, с кем его столкнула жизнь. А потому повел себя очень неразумно.

— Брата-ан! — говорил он с классической растяжкой на втором слоге. — Ты реально думаешь, ты здесь всех круче? Так я тебе скажу, брата-ан: ни болта ты не самый крутой! Будешь теперь подо мной ходить. Понятно базарю?

Наезд кончился очень неудачно. Пирехма привязали за ноги к двум жеребцам, строго ориентированным на разные части света. Причем точность, с которой они были сориентированы, впоследствии всегда приводила исследователей в изумление.

Геракл со словами: «Жестокие нравы в нашем городе, сударь!» — хлестнул лошадок, и с тех пор до самой Геракловой смерти никто больше не пытался обложить Фивы каким-либо налогом. Даже НДС в городе был введен лишь через много лет после ухода героя из подлунного мира.

Геракл отказывался считать героическим и другой подвиг, совершенный им неподалеку от Фив, где он расправился с разбойником Термером. Этот нехороший человек подкарауливал на дороге путников и не давал пройти до тех пор, пока несчастные пешеходы не сразятся с ним в «бое на головах». Говоря проще, тупоголовый Термер предлагал бедолагам померяться, у кого крепче черепная коробка. Победив очередную жертву, Термер сбрасывал бездыханное тело с обрыва в море и кричал вслед, стуча ладонью себе по лбу:

— Дура! Чего ж ты хотела?! Это же кость!!

Очевидно, к моменту встречи с Гераклом парню окончательно отстучали всю голову и он был уже абсолютно безбашенным, раз осмелился сразиться с настоящим героем. О прошедшем бое Геракл рассказывал в манере футболиста, забившего гол после углового:

— Да я ничего и не делал. Я просто голову подставил, оно само все и случилось.

Но, вероятно, это происшествие не прошло для героя бесследно, поскольку вскоре стряслось событие, ставшее поворотным в судьбе Геракла. Принято считать, что безумие, овладевшее героем, наслала на беднягу Гера, раздраженная все возрастающей славой сына Зевса. Поступок в характере олимпийской небожительницы, но не исключено, что временные помутнения рассудка — и приключившееся в Фивах, и происходившие позднее — были как-то связаны с ударом Термера. Все же у того в голове действительно была одна кость.

Никто не смог установить точный диагноз болезни Геракла, высказывались самые разные предположения от белой горячки до мании преследования. Так или нет, но однажды вечером во внезапном приступе безумия Геракл убил обоих своих сыновей, покидав их ела в огонь. Некоторые говорили, что одновременно с детьми он убил и жену Мегару. «Иначе где же логика?» — спрашивали в фивских пивных. Но на самом деле Мегара спаслась. Уже совершив двенадцать великих подвигов и вернувшись в Фивы, герой расстался с ней, не прибегая к кровопролитию.

Придя в себя после припадка безумия, Геракл на несколько дней заперся в темной комнате, и беспокоить его расспросами желающих не находилось. Через некоторое время он вышел из дому и, взяв с собой только свои личные вещи, уехал к успешно ставшему дедом Феспию. В хрониках сказано, что Феспий расплатился за былую услугу, проведя над Гераклом обряд очищения. Как это происходило и чем занимались мужчины на протяжении двух недель, мы можем только предполагать. По всей видимости, они упорно искали ответы на вечные вопросы: «Кто виноват?» и «Что делать?» — и самостоятельно найти их не сумели. Во всяком случае, через две недели беспробудных поисков Геракл выехал в Дельфы к уже упоминавшемуся нами знаменитому оракулу — спросить, какой боги предполагают дальнейшую судьбу героя. В конце концов, даром, что ли, они ели-пили-веселились на его свадьбе.

Вне всякого сомнения, в те времена в Греции не было занятия мажорней, чем труд прорицателя. В проекции на наше время древнегреческого оракула можно сравнить разве что с неким гибридом милиционера и побирушки, обитающих в переходе между станциями метро «Пушкинская» и «Тверская». Деньги оракул получал столь же обильно и так же ничего не делая, как попрошайка, а уважение и даже откровенный страх простые греки испытывали перед ним, как нарушающие паспортно-визовый режим гости столицы перед метрополитеновским ментом. Потому количество оракулов в Древней Греции в несколько раз превосходило количество нерезаных собак. И эта цифра не кажется завышенной, даже учитывая, что Греция не Корея и резаных собак там почти не было.

Главным в этом занятии было придумать свою фишку, поэтому каждый оракул изощрялся как мог. Самым древним считался оракул Додонского Зевса. В городе Додоне жрецы делали предсказания, основываясь на таких параметрах, как воркование голубей в ветвях священного дуба, шелест его листьев и перезвон бронзовых сосудов, подвешенных в глубине кроны.

Самым уважаемым числился оракул Аполлона возле города Дельфы. Что неудивительно, поскольку его жрецы проводили крайне агрессивную маркетинговую политику, тратя на пиар до половины своих годовых доходов. Особенный упор при продвижении марки делался на романтической истории, произошедшей при основании оракула.

Как-то раз прогуливавшийся Аполлон наткнулся в окрестностях города Дельфы на огромного змея Пифона. То ли настроение у небожителя было скверное, то ли змей посмотрел на Аполлона как-то неподобающе, но для ползучего эта прогулка стала последней. Чучело пресмыкающегося передали в афинский зоологический музей, а на месте памятной встречи была установлена стела в виде треножника. Позднее предприимчивые жители Дельф перетащили треножник в тень ближайшего дуба, усадили на него жрицу, назвав ее в честь почившего Пифона пифией, и открыли продажу билетов на сеансы прорицания будущего.

При этом пифия считалась невестой Аполлона, которой он в знак их будущей любви по-родственному сообщает секреты, затем поступающие в распоряжение страждущих. Обычаи требовали, чтобы пифия была девственницей, и до определенного момента это правило соблюдалось свято, но после того, как один из многочисленных паломников все-таки соблазнил служительницу культа, на эту должность стали назначать женщин не моложе пятидесяти лет. А поскольку найти пятидесятилетнюю девственницу даже в патриархальной Греции было сложно, то на это правило стали смотреть сквозь пальцы.

У некоторых паломников вызывал, правда, нарекания творческий метод пифии. Она вещала с треножника, одурманенная, как указывают греческие источники, «дымом неизвестных священных трав». Может быть, греческим летописцам эти священные травы и были неизвестны, но обществу двадцать первого века они знакомы хорошо. В некоторых странах они сегодня даже легализованы.

Неудивительно, что многие прорицания пифии оказывались, мягко говоря, туманны, чтобы не сказать дымчаты. До рекламного слогана «Религия — опиум для народа» в те времена было еще очень далеко, а потому опийные, пселобицидные и прочие препараты предназначались пока исключительно для внутреннего использования. Впрочем, когда пифия была совсем плоха, предсказание мог выдать и обычный жрец, отирающийся при оракуле, как это было в истории с многострадальным Кадмом.

Этой самой легкой неадекватности жрицы Аполлона в момент встречи с Гераклом мы обязаны тем, что его вдруг переименовали, и именно в Геракла, а, скажем, не в Мафусаила или Акутагаву. Когда Геракл, которого тогда еще звали Алкид, добрался до священного треножника, пифия уже успела употребить несколько порций священной травы и пребывала в состоянии, которое можно было бы назвать близким к нирване, если бы кто ни попадя не лез с дурацкими вопросами.

— А-а-а! Геракл! — завопила пифия, обнаружив вдруг перед собой героя. — Вижу, все вижу! Червонец тебе корячится, десять лет как одна копеечка!

Далее следовал путаный текст про Эврисфея, службу ему до свершения десяти великих подвигов и прочее неприятное бормотание. Без труда можно представить состояние героя, которому не вяжущая лыка тетка со стеклянными глазами присудила именем олимпийских богов десять лет исправительных работ у царя Эврисфея, получившего когда-то путем гинекологических махинаций право первородства. И при этом еще и назвала чужим именем — Геракл.

— Да ты посмотри хорошенько, — говорил ей Геракл-Алкид. — Это же не мой приговор. Меня Алкид зовут. Ал-кид!

Но пифия уже несла полную околесицу про взятие живым на небо, про какое-то великое будущее, труды и дороги и поддерживать беседу была явно не в состоянии. Отчаянию Геракла не было предела: ни с того ни с сего загреметь на десять лет из-за блажи какой-то обкуренной бабы — верх несправедливости. Однако даже кассационную жалобу на нее подать было некуда.

Надо сказать, что, если бы Геракл обратился к какому-то другому оракулу, дело могло кончиться еще печальней. Дельфийская пифия, по крайней мере, выносила вердикты лично, поэтому имела основания опасаться в особо вопиющих случаях за свою личную безопасность. Зато вот, например, в городе Фары, знаменитом своими осветительными приборами, оракул Гермеса использовал весьма оригинальную, можно даже сказать, просто гениальную методику. За опущенную в копилку монету каждый желающий получал предсказание в виде первой случайной фразы, услышанной им при выходе с рыночной площади. Над копилкой на всякий случай висела табличка: «За неправильно истолкованные предсказания администрация ответственности не несет».