Дмитрий Смекалин – Боня-2 (страница 10)

— А зря ты разговор с Ламиссой на потом отложила, — стараясь сохранять спокойствие произнес Боня. — Или ты всегда незнакомым разумным сначала хамишь, а потом думаешь? Я ведь и рассердиться могу.

Боня решительно подошел к скамье:

— Хвост подвинь, а то мне сесть некуда!

Вместо ответа змеелюдка зашвырнула Боню хвостом в дальний угол комнаты, впечатав его в стену. Благодаря мановому доспеху это было для него неопасно, но все равно неприятно. Боня добавил маны к доспеху и намертво приклеился к стене, изображать мяч для игры в сквош ему не хотелось. Слегка замешкался, думая, как ответить на такую неприкрытую агрессию.

Змеелюдка тоже только шипела, видимо, продумывая достойную реплику. Слов от возмущения в первую минуту у нее не нашлось.

В этот момент в комнату истошно вопя влетела ворона. Хвоста у нее не было, а от перьев на спине валил дым.

— Какой идиот вооружил бабочек плазмострелами?! Спасите! Убивают!!!

Оставленные Боней снаружи пикси влетели следом, держа ПП наизготовке. Ворона с воплями заметалась по противоположной стене, чуть не задевая Боню. Пикси замешкались, опасаясь попасть в деуса. А вот змеелюдка шарахнула в них целой серией небольших молний типа Arcane Missiles. К счастью, не попала, пикси на месте тоже не стояли.

Увидав, что его маленьких друзей пытаются обидеть, Боня озверел. За долю секунды он убрал вокруг Ламисссы всю ману. Все навешенные на нее заклинания исчезли, погасла, так и не сформировавшись, последняя искра молнии. Змеелюдка попыталась вырваться из зоны без маны, но не успела. Боня откачивал ману уже и из нее, а область без маны сдвигал вместе со жрицей. В результате та свалилась на пол за пару метров от выхода из зала и на глазах окаменела.

Боня отлепился от стены. Собрал лишнюю ману в твердый шар, покрыл его защитной пленкой и подошел к застывшей змеелюдке. Покрывать ее слоем твердой маны оказалось гораздо менее удобно, чем давеча Ламиссу. Та была вся расслабленная, а тут приходилось ворочать десятиметровую статую. Позвал пикси. С их помощью все-таки справился. Дорастил янтарный слой вокруг змеелюдки до здоровой глыбы. Еще раз наложил защитную пленку. Вроде, нигде мана не испаряется, ни наружу, ни внутрь.

Гнев у Бони тоже потихоньку сошел на нет, и он уже спокойно оглядел комнату. Оказалось, у него было полно зрительниц: целая толпа змеелюдок заглядывала в двери, но ни войти, ни хотя бы подать голос не пытались.

— Как-то неправильно ваша жрица очнулась, — мрачно сказал им Боня. — Сама пробудилась, а мозги у нее нет. Пусть еще статуей побудет. Может, когда-нибудь поумнеет. Лет через тысячу...

При последних словах ламии попятились. Но одна из них, наоборот, подалась вперед и вползла в комнату.

— Девочки, я же вам рассказывала, какой Боня необычный деус-с, а Ламис-с-са слушать не стала. Вот мы теперь без жрицы и осталис-сь.

— Кстати, а чьей жрицей Ламиссса была, — спросил Боня. — А то ты мне этого так и не сказала.

— Как кого? Ламии, нашей прародительницы.

— Предков надо уважать, — согласился Боня. — Придется тебе, наверное, самой жрицей теперь быть. Ламиссса со своими обязанностями плохо справлялась. Надеюсь, ты ее ошибок повторять не будешь.

— То есть ты ее сана жрицы лишаешь, а мне даешь? — спросила Ламисса. — А саму Ламию спросить не хочешь?

— Сама спросишь, но не думаю, что она будет возражать. Или, может быть, возразить хочет кто-нибудь из присутствующих?! — Боня подпустил к голосу металла.

— Нет, нет, — поспешно согласилась Ламисса, — как скажешь, так и будет.

Змеелюдка подошла к янтарной глыбе и попыталась ее поцарапать. Не получилось.

— Ты что? — удивился Боня.

— Диадема на Ламис-с-се осталась.

Боня подошел, погрузил руку в янтарь и снял диадему. Немного ее погнул при этом, мана-то его слушалась, а вот окаменевшие волосы бывшей жрицы — нет. На всякий случай еще раз проверил целостность защитной пленки на мане, после чего как мог выровнял диадему и надел ее на голову Ламиссе. Змеелюдка склонилась перед ним, подставляя голову, но затем гордо выпрямилась, оглядывая товарок. Те почти дружно поклонились ей и запели какой-то древний гимн Лимии, написанный заунывным гекзаметром.

Впрочем, голоса у них были неожиданно приятные, а Ламисса солировала так и вовсе почти оперным сопрано. Боня даже заслушался.

— Все-таки жрец должен уметь хорошо петь, — подумал Боня. — А то в Москве все последние патриархи такие безголосые были. Сразу видно, чиновники, а не священники. Впрочем, какая эпоха и каков народ, таковы и пастыри...

Наконец, пение смолкло.

— Позволит ли деус пригласить его в более удобное помещение, а то здесь и сесть негде, — начала Ламисса и вдруг запнулась. — Ой, а Гамаюна ты совсем пришиб?

Боня в изумлении осмотрелся по сторонам. Змеелюдки в дверях, глыба янтаря посреди комнаты, пустое ложе... Разве что у стены ворона кверху лапами валяется?

— Ты эту ворону, что ли, в виду имеешь? Нет, я его не трогал. Он сам в обморок от страха грохнулся. — Боня повернулся к пикси. — Ребят, вы бы воды принесли, привели в чувство болезного.

— Он на нас напал! — хором и неожиданно четко заявили гусары.

— Больше не будет. Я прослежу, да и ламии ему объяснят.

Пикси исчезли из зала и буквально через минуту вернулись с громадным бурдюком воды. И когда только его сделать успели? Да еще и водой наполнить? Зато теперь они с видимым удовольствием вылили на ворону целый поток воды. Ведер на десять.

— Спасите, тону! — забулькала странная птица, трепыхаясь в огромной луже.

Боня выловил страдальца и поднял его в ладонях. Тот приподнялся на лапы и с шумом отряхнулся, вымочив деуса с ног до головы. Лицу тоже изрядно досталось, Боня еле проморгался.

— Н-да, ни одно доброе дело не остается безнаказанным, — пробормотал он.

— Чтобы делать добрые дела, надо уметь отличать добро от зла, — откликнулась ворона. — А поскольку добро и зло относительны, лучше ничего и не делать. Только не получается...

Птица отнюдь не каркала, а говорила сиплым голосом и с придыханием, при этом слегка растягивая слова. Наверное, это ее обычная манера речи. Простудиться после купания она просто не могла успеть.

— Тебя Ламисса Гамаюном назвала. Ты что, вещая птица?

— Философ я. Летал по свету, учил других жить в гармонии с миром, пока до этих вампиров не добрался.

— Как вампиров? — изумился Боня. — Или ты иносказательно выразился? Ламисса, вы что, вправду кровь чужую пьете?

— Никогда! — возмутилась змеелюдка. — Разве что вместе с мясом. Бывает, что на охоте в азарте добычу какую целиком сырой заглатывают, но я лично хорошо прожаренное больше люблю.

— Так они вампиры энергетические! Вокруг них все вялые да сонные ходят. Я вот тоже думал, что ненадолго к ним прилетел, а потом улетать уже лень было. Да и безразлично все стало. Так и спал большую часть времени, когда Ламис-с-са меня в качестве разведчика-диверсанта не использовала. Дожил! Философ-диверсант! Но если природа такое допускает, то кто я такой, чтобы спорить с природой...

Ворон неуклюже взлетел и уселся Боне на плечо.

— Как без хвоста неудобно стало, — пожаловался он, — Да и слушать меня никто не будет.

— Это почему? — удивился Боня.

— Не придают значениям словам того, кто бедно одет, — назидательно произнес птиц и добавил — Я рядом с тобой посижу пока, ладно? От деусов всегда такая жизненная энергия идет, даже несмотря на вампиров вокруг нормально себя чувствую.

Боня не стал уточнять, что понятия "рядом" и "на плече" не совсем совпадают. Зачем к словам придираться?

— Мана от деусов идет, а не "жизненная энергия".

— Можно подумать, что я маны не вижу, — возмутился Гамаюн, — я птица магическая! Мана — само собой. Но жизненная энергия от тебя тоже идет, ее не видеть, а чувствовать надо. Ты разве не замечал, что разумные рядом с тобой быстрее отдыхают? Думаешь, почему все к тебе тянутся? А ведь тянутся! От тебя подзарядиться можно! Ну а для таких вампиров ты прямо ходячая батарейка. Один целый город заменить можешь. А в городах их, между прочим, совсем не привечают!

Разговор этот происходил по пути в Зал собраний, как его назвала Ламисса. Сама змеелюдка при этом перемещалась рядом с Боней и, судя по выражению ее лица, страстно мечтала свернуть некоторому пернатому философу шею, но не решалась это сделать. А тот, можно было бы сказать, "заливался соловьем", если бы не делал это таким сиплым голосом.

Зал собраний оказался просто громадной пещерой с практически необработанными стенами, в которой амфитеатром размещалось больше сотни лож змеелюдок. Вместо сцены — президиум. Такие же ложи, только всего три штуки. На центральную заползла Ламисса, остальные ламии разместились в первых двух рядах амфитеатра. После некоторого колебания (по студенческой привычке захотелось сесть на галерке), Боня забрался на соседнее с Ламиссой ложе на сцене. Гамаюн так и остался у него на плече. Пикси зависли метрах в пяти над ним и бдительно следили за змеелюдками и вороной-философом.

Разговор как таковой не складывался. Ламии в амфитеатре обошлись без речей, за всех говорила одна Ламисса. Да и то не столько говорила, сколько отвечала на Бонины вопросы. А тому было крайне неуютно. На него смотрели двадцать пар глаз с искренней надеждой, что сейчас он всех их обладательниц счастливыми сделает. А как? В идеале — найти каждой по персональному деусу. Причем, очень неприхотливому, чтобы согласился в пещере жить и на голых камнях спать. А то у ламий даже завалящей циновки не наблюдается. Или они обзавестись новыми не успели, а раньше тут и ковры были, только от времени в прах рассыпались? Возможно, но непринципиально. Все равно, деусы в этом мире в большом дефиците.