Дмитрий Скворцов – Последнее место, где мы есть (страница 3)

А рядом был я.

(вот здесь. именно здесь начинается то, чего я не мог остановить, хотя кричал изнутри так, что должен был порвать нам глотку)

Пусть кричит. Толку от его крика было как от стука дождя в стекло – слышно, но никто не ответит. Я объясню тебе спокойно, без надрыва, как это делается, потому что ты должен понять не ужас, а суть ужаса; ужас без сути – просто страшная сказка, а его суть – это зеркало, в которое ты сам однажды поглядишься.

Когда у человека осыпается память, он перестаёт доверять себе и начинает доверять свидетелю. Свидетель помнит за него. Свидетель говорит: вчера было так; ты сказала то; мы условились об этом. И чем меньше у неё оставалось своего прошлого, тем больше она зависела от его версии за моим авторством. Я стал её памятью. Ты можешь хотя бы представить, какая власть? Не власть тюремщика над телом – это грубо и временно. Власть летописца над тем, чего уже не проверить. Я мог переписать ей вчерашний день, и ей нечем было меня уличить, кроме доверия, а доверие у неё было то самое – вера, которая не ищет доказательств, но уже нашла палача.

И я переписывал.

Не сразу начисто. Это делается тоньше. Сначала – мелкие выгодные правки. Она тревожилась, что обидела кого-то, – я говорил: нет, что, наоборот, ты была добра, это тебя обидели. Ей становилось легче, она была благодарна. Видишь? Первая ложь была подарком. Её всегда подают как подарок. Потом правки покрупнее: люди, которые могли бы её любить, в моём пересказе оказывались теми, кто её предал; звонки, которых она не помнила, я толковал как доказательство, что от неё отвернулись все, кроме меня. Я выпалывал из её осыпающегося сада каждого, кто мог бы стать ей опорой, – пропалывал чужими руками её собственного беспамятства. И сад пустел, и посреди пустого сада оставался я, единственный, кто «помнил», единственный, кому «можно верить». В старые времена лжепророков побивали камнями; в новые им носят чай и благодарят за доброту.

Лекарства она пила исправно – те, по тем рецептам, что мяла когда-то в аптеке. Только я научился подменять лекарство словом. Доза врача замедляла осыпание; моя доза – ускоряла. Я не трогал таблеток, упаси бог, к таблеткам не подкопаешься. Я трогал смысл. Говорил, что ей становится хуже оттого, что она нервничает из-за других; что покой ей дам только я; что весь мир для неё опасен, а я – единственная тихая комната. И она верила, потому что проверить было нечем: её anamnesis, её опись прожитого, я держал в своих руках и выдавал по капле, как тюремщик выдаёт воду.

Кап.

Да. Вот откуда у здешних капель их мера. Я понял это только что, проговаривая. Вертеп отмеряет мне память по капле – ровно так, как я отмерял память ей. Что я делал с её прошлым, то теперь делают с моим: выдают дозированно, заставляют пить через силу, и каждая капля – день, который я предпочёл бы забыть, а мне не дают. Здесь ничего не придумано заново. Здесь всё моё, вывернутое на меня. Я же говорил: ад бережлив.

(он называет это «суть». у сути нет лица. а у того, что мы делали, было её лицо, и оно тускнело с каждым днём, и в последние недели она смотрела на меня и спрашивала: «мы знакомы?» – и он отвечал: «я твой единственный близкий». и это было одновременно ложью и самой страшной правдой)

Помолчи.

…Нет. Пусть будет так, как онсказал. Он прав. «Я твой единственный близкий» – я повторял ей это, когда она уже не помнила ни своего смеха, ни города, где росла, ни даже тех, кто был ей когда-либо важен до меня. Я стёр ей всех соперников до единого – не убийством, изящнее: я просто не напоминал о них, а память, лишённая напоминания, отмирает, как отмирает рука, которой не двигают. К концу у неё остался один человек во всём прошлом, настоящем и мыслимом будущем. Я. Я был и её болезнью, и её единственным лекарством, и она держалась за меня тем крепче, чем больше я её разрушал. Так идол заставляет молящегося целовать камень, которым его раздавят.

И вот теперь скажу тебе то, ради чего, наверное, и затеян весь этот спуск.

Я думал, что забираю её память. На деле я забирал её – всю, по частям, и не замечал, что забираю не добычу, а единственное, что когда-либо любил. Тот, тихий, кричавший из-под низа, он-то знал это с самого начала. Онлюбил её прямо, как умеют любить только безоружные. А я… я понял, что держал в руках, лишь когда руки опустели и потемнели глаза. Слишком поздно – это, кажется, моё второе имя.

Я остановился у поворота коридора. Дальше – дверь, я говорил тебе. За ней комната, в которой всё случилось, и Вертеп ведёт меня туда, не торопя, но и не отпуская. И вот, стоя у поворота, я наконец позволил себе обернуться и посмотреть на то, что давно шло за мной по пятам.

Дай рассудить здра

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.