Дмитрий Швец – Тьма на кончиках пальцев (страница 9)

Он был обычным, самым обычным человеком из плоти и крови. Быть может, даже клерком. Хотя в этом я сильно сомневался.

Но он обычным не был. Достаточно взглянуть ему в глаза, чтобы увидеть в них, что он не так прост и всё это лишь наносное, лишь инструменты, чтобы спрятать то, кто он есть. А в его оценивающих всё вокруг глазах отражается уверенность, сила, превосходство над окружающим миром и власть. Много власти. Очень много власти. В его глазах так много власти, что, кажется, она сейчас начнёт оттуда течь и затопит всё вокруг.

Я понимал, что он мог бы скрыть и глаза, скажем, надев очки или же немного изменив взгляд, разбавив власть интересом, или же безразличием. Но он этого не сделал. И не сделал специально. Для меня. Он оставил всё в глазах, так как есть, для меня. И пришёл он не к отцу, пришёл он ко мне.

По отцу взгляд его лишь скользнул. Отцу гость лишь коротко кивнул. На меня же он смотрел долго, пристально, внимательно. Мне не нравился его взгляд, слишком тяжёлый, слишком колючий, он как игла проникал под кожу. Мне хотелось спрятаться, убежать, но я не мог, и потому что взгляд гостя притягивал меня, и потому, что сбежать было бы невежливо, и потому, что мне было интересно. Неприятно, но интересно. И с каждой секундой интерес угасал, а неприязнь росла.

Гость это понял.

— Арсений Антонович Аксаков, — он перекинул саквояж в левую руку, шагнул к столу и протянул мне правую.

Я, как и подобает воспитанному молодому человеку, встал навстречу, судорожно дожёвывая остатки сэндвича. Хлеб впитал всю влагу во рту, в мясе попалась жила, и я, как ни старался работать челюстями, проглотить сухую нижущуюся массу не мог.

— Не торопитесь, молодой человек, прожуйте спокойно, — он пожал протянутую мной руку. — Лучше нарушить нормы приличия, чем подавиться и умереть. Достаточно того, что сейчас вы пожмёте мне руку. Представитесь позже, когда прожуёте. Тем более что я и так знаю кто вы такой. Садитесь, Глеб Сергеевич, и не слишком торопитесь жевать, лучше сделайте это тщательно.

В его голосе не было ни раздражения, ни издёвки. Ровный, мягкий голос уверенного в себе человека, которому пусть и не плевать на нормы приличия, но он готов от них немного отступить. Например, позволив дожевать чёртов бутерброд.

Я так и сделал. Под пронзающим меня взглядом, никак не сочетающимся с расслабленной, доброй улыбкой, я сел. Аксаков улыбнулся и повернулся к отцу.

— Хороший мальчик, — он последовал собственному совету и наплевал на приличия и нормы, беззастенчиво говоря обо мне в моём присутствии в третьем лице. — Я это чувствую. Ты правильно сделал, что пригласил меня, — он кивнул и улыбнулся отцу и тут же сменил тон. — Скажи, Сергей, а куда я могу это повесить и положить? — он кивнул на саквояж в руке и потянул пальто за полу.

Отец молча принял пальто, взял саквояж из его рук, отнёс их к диванчику для отдыха. Бережно поставил саквояж, аккуратно сложил пальто, отряхнул пылинки и лишь потом уложил его так, чтобы оно, не дай-то Господь, не помялось т тем более не упало.

Я следил за ним. Я перестал жевать, удивлённо наблюдая, как отец прислуживает кому-то. Этот сильный, властный человек, не терпящий ни возражений, ни даже сомнений в его словах. Привыкший, чтобы ему подчинялись, и лишь по его взгляду выполняли все его прихоти. Этот человек мгновенно растерял всякую спесь и с лёгкостью, и я бы даже сказал гордостью, прислуживал расположившемуся в кресле странному гостю. И при этом они совершенно точно знакомы. Возможно, и скорей всего, не слишком близко, но всё же достаточно неплохо.

— Да, — кивнул Аксаков. — Да! Иногда следует задавить собственную гордость, забыть о своём происхождении, забыть об успехах, о власти, о том, кто ты есть. Иногда следует прислуживать человеку, иногда стоит даже унизиться перед ним, чтобы достичь того, что тебе нужно. И я мог бы сейчас заставить твоего отца встать на четвереньки и лаять или выть на луну. А знаешь почему? Потому что я нужен ему. И пока я нужен, я могу творить с ним всё, что захочу. Главное, в моей ситуации, не перейти определённых границ, к которым нормы порядочности, приличия, поведения не имеют никакого отношения. Это вопрос его личного восприятия. Мне главное — не унизить его слишком сильно, хотя бы потому, что наша ситуация может измениться буквально через пять минут, — он достал из кармана часы на длинной серебряной цепочке. Со щелчком, демонстративно дёрнув рукой, открыл их, посмотрел на циферблат. — Пятнадцать. Через пятнадцать минут наша ситуация может стать зеркальной. И весь вопрос в том, хочу ли я рискнуть или нет, — он покосился на отца.

Тот, ничуть не смущаясь, наклонился над столом, взял чайник и разлил по кружкам тёмный, густо пахнущий весенней травой напиток.

— Хочешь попробовать? — спросил он, заглянув гостю в глаза.

— Честно — нет! Сколько раз мы были в обратной ситуации, и ты ни разу не перешёл границ, хотя и был к ним очень близок, — Аксаков усмехнулся. — Не думал, что когда-нибудь буду говорить с тобой в приказном тоне. Но время идёт, давай перейдём к тому, зачем я здесь.

— Глеб, — рыкнул отец, понизив голос до злого шёпота. — Не можешь прожевать, выплюни! Для кого салфетки на столе лежат?

Я так и сделал. Аккуратно, отвернувшись от, благородно разглядывающего старинные пистолеты на стене, гостя, выплюнул кусок мяса в тряпочку и отправил тряпочку в мусорное ведро. Посмотрел на отца. Он что, знал, что мне понадобится ведро? Зачем и почему он поставил его рядом со столом. Отец не реагировал, он сидел рядом, намазывая масло на тонкий, слишком тонкий кусок хлеба. Окончив, он вытер нож о кружевную салфетку, выбросил её в ведро и положил кусок хлеба на тарелку перед гостем.

— Благодарю, Сергей, — кивнул Аксаков и повернулся ко мне. — Я знаю, кто вы, Глеб, но всё же не хотите представиться. Как и подобает благородному, воспитанному человеку?

Я не хотел. Взглянул на отца, в надежде, что он даст знак не делать этого, но лишь встретился с его заинтересованным взглядом. Отец даже правый глаз немного сощурил, ожидая, что я буду делать, как реагировать. Я словно проходил одну проверку за другой, не понимая, в чём именно участвую и для чего всё это. Хотелось послать их обоих к чёрту и убежать. Спрятаться под кроватью, или же забраться в конюшню и зарыться там под кучу сена. Но первый вариант выглядел слишком по-детски, а второй слишком глупым. Но какой выбор у ребёнка в присутствии двух взрослых? Пусть даже ребёнок и шагнул одной ногой во взрослую жизнь, но ребёнком-то он остался. Так какой у него выбор? Верно, никакого.

Я встал.

— Сонин Глеб Сергеевич! — я поклонился и со всей силы щёлкнул каблуками.

Дождавшись одобрительного, но едва заметного кивка отца, я сел.

— Прекрасно! — радостно заулыбался Аксаков. — Теперь, когда мы оба знакомы, друг с другом, я могу перейти к делам, — он вновь достал часы, щёлкнул замком крышки, бросил на циферблат быстрый взгляд, недовольно дёрнул губой. — Итак, скажите, Глеб, где вы планируете продолжить своё обучение?

Я удивлённо уставился на гостя. Ты, господин Аксаков, купить меня сюда приехал? Ты хочешь мне предложить образование в лучшем университете столицы? Для этого отец три дня не вылезал из дома? Для этого он напряг все связи? Да такие, что к нам домой приехал человек, о котором я ни разу не слышал, но которому с готовностью прислуживает мой родитель.

Я покосился на отца. Но тот сидел спокойно, потягивая чай из старинной фарфоровой кружки и глядя на меня поверх её края.

— Вижу, это больной вопрос, для подрастающего поколения, — усмехнулся Аксаков. — В то время, когда мы были молодыми, не было такого разнообразия. Ты либо шёл в медицину, либо в военные, либо в чиновники. Если же не хотел никуда, тот мог пойти учить науки о мироздании, химия, физика, биология.

— Ты забыл о юристах.

— Об этих не забудешь, — усмехнулся Аксаков. — Попробуй только, враз засудят. Так, — он повернулся ко мне, — в какой сфере вы, молодой человек, планируете посвятить свою жизнь? Медицина? Юриспруденция? Чиновничество?

— А почему вы думаете, что я не выберу военную сферу? — нахмурился я.

Нет, я её сам не рассматривал, и быть военным совершенно не входило в мои планы, но почему кто-то, кого я вижу в первый раз, считает, что я в военные не гожусь?

— Это не ваше, — скривился Аксаков.

— А что моё? — я испытал облегчение, что мне не придётся отвечать на его вопрос. Он сам ответит за меня.

Арсений Антонович улыбнулся. Посмотрел на отца, кивнул. Отпил из чашки, поставил её на стол и наклонился ко мне.

— А вы молодец, Глеб. Я оценил ваш ход. Да, я прибыл сюда к вам. Именно к вам. Для того чтобы сделать вам предложение, которое определит всю вашу дальнейшую жизнь.

Я взял чашку, отпил крепкого и сладкого какао, вальяжно развалился к кресле, прищурился. Вот интересно, что будет, если я сейчас скажу, что мне неинтересно, встану и уйду. Я улыбнулся, получил ответную улыбку от Аксакова, который всё прекрасно понимал. Мы все понимали, что я могу так сделать, но все понимали, что не сделаю. Теперь я понял, что имел в виду наш гость, когда говорил, что у человека появляется власть, когда в нём кто-то заинтересован. Главное, не перегнуть палку.

— Я слушаю вас, господин Аксаков, — кивнул я.