Дмитрий Швец – Тьма на кончиках пальцев (страница 11)

— Я? — я подскочил. — Отец, ты с ума сошёл? Я к тёмным стихиям? Это же преступление!

— А ты думаешь, только Анастасия Павловна видит твои шалости, — усмехнулся отец, повернувшись и встретившись со мной взглядом.

Я похолодел и медленно опустился на место. Не было во взгляде отца ничего хорошего. Ни любви, ни теплоты, лишь пустота и сожаление. Сожаление, что его сын я.

— Глеб, — тяжело произнёс Аксаков, не позволив мне возразить. Он подался вперёд, навис над столом, криво усмехнулся. — Отрицать очевидное бесполезно. Ты владеешь тёмными стихиями. Ты обращаешься к тьме. И делаешь это всё чаще, всё глубже погружаясь в неё. Ты тёмный. Точка. Это факт! Я это вижу.

— Вы в своём уме, господин Аксаков? — произнёс я, придвигаясь к столу и повторяя его движение. — Я владею тёмными стихиями? Неприятная глупость, но я готов её простить. Но я тёмный? Это обвинение — повод для вызова на дуэль! И я бы так и сделал, но жаль, что кодекс запрещает драться до шестнадцати лет.

— Сокрытие важной для государства информации — повод для отправки в Сибирь. Использование тёмных стихий — повод для вызова расстрельной команды, или палачей Комитета, без суда. И я могу разрешить тебе вызвать меня на дуэль, так как тебе уже есть пятнадцать. Да, мне придётся просить разрешения убить тебя у твоего батюшки, и этот барьер я преодолеть не смогу. Если он откажет, то я смогу лишь покалечить тебя. В остальном не вижу причин для отказа от дуэли.

Я нахмурился. Мужчины заулыбались, переглянулись, сдержанно засмеялись. Я бессильно сжал зубы и кулаки. Что здесь вообще происходит? Откуда отец мог узнать о том, чем я владею, а чем нет? Анастасия Павловна сдать меня не могла. Да, она в курсе моих экспериментов, и она от них не в восторге, а по тому, как может, сдерживает меня. Но она прекрасно знает, что как только она откроет рот, в тот же момент в дверь её постучится палач. И если я отправлюсь в Сибирь, то она на плаху. А ей этого очень не хочется. Что поделаешь, сокрытие информации о тёмном, большее преступление, чем этим тёмным быть.

Кто ещё? Оленька? Нет, она слишком мала и слишком погружена в ночные кошмары. Наташка, слишком взбалмошна, слишком много думает о нарядах и женских посиделках. Мама? Не замечал за Елизаветой Фёдоровной особого внимания к моей скромной персоне. Последние три года она больше занята Оленькой, но я не в обиде. Разве что в лёгкой. Но сейчас не время переживать об отсутствии в моей жизни внимания родителей.

— В таком случае, — я улыбнулся. — Я готов бросить вам вызов, если мой отец разрешит мне. Отец? — я повернулся к нему и вскрикнул. — Отец!

Я перестал дышать. С отцом всё было хорошо, он стоял возле стола, облокотившись, или точнее, чуть присев на него, и держал в руках мятую бумагу. Он старательно делал вид, что она ему интересна, хотя, быть может, так оно и было. В любом случае он не видел, как за его спиной медленно поднимается, становясь всё более плотной, огромная чёрная призрачная змея.

Её чёрная чешуя блестит в свете ламп и свечей. Свет отражается от острых зубов, от пляшущего языка, от кожи дрожащего капюшона. И лишь в тёмных глазах её свет тонет. Глаза её пусты, словно провалы в земле, словно брошенные колодцы, словно двери в саму преисподнюю.

Я лишь сейчас обратил внимание, что отец зажёг всё, что могло гореть и давать свет. Однако это не помогло, и туманная змея становилась всё более плотной. Блеск её чешуи слепил, чёрные, словно обсидиановые, глаза наливались ненавистью и кровью, рот её открыт. Она нависла над отцом, раскрыла капюшон, зашипела. Я вжался в кресло, пальцы впились в подлокотник, так что рукам стало больно.

Язык змеи едва не касался головы отца. Он дрожал, прямо над человеком, ловя его запах, ощущая вкус на краях раздвоенных кончиков. Чудовищные зубы были готовы впиться в голову человеку, и яд уже скопился на острых, словно шило их концах. Ещё мгновение и тёмная тварь вцепится в человека.

Змея прищурилась, облизала губы, нависла над отцом, раскрыла капюшон шире, вытянувшись под самый потолок, запрокинув голову, зашипела.

Кресло со стуком ударилось об пол, стол заскрипел по паркету. Я вскочил. Бросился к отцу, споткнулся и растянулся на полу.

— Отец! — я протянул к нему руку, на глазах навернулись слёзы.

— Достаточно, Сергей! — резко, но не раздражённо, произнёс Аксаков.

Отец демонстративно захлопнул коробок, и змея тут же исчезла.

Аксаков присел воле меня, подбросил и поймал трость, и я понял, обо что споткнулся.

— Ну, что, молодой человек, ты по-прежнему будешь отрицать, что владеешь тьмой?

Попался! Юлить и прятаться дальше бессмысленно. Двое хитрых, опытных взрослых провели мальчишку. Какая славная победа папочки и господина Аксакова, над ребёнком.

— Не владею, — я перекатился на спину и, улыбаясь, смотрел в глаза Аксакову. — Даже и не представляю, какой силой надо обладать, чтобы ей владеть. Отличная, кстати, иллюзия, — я поднял вверх большой палец. — Во!

— Это не иллюзия, — усмехнулся Аксаков. — Это пленённая тварь. Ты прав лишь в том, что отцу твоему ничего не угрожало. Она бы не атаковала. Не смогла бы. Но спроси ты отца, кто там был, и Сергей не ответит, не сможет, он не видит, не чувствует, не знает. А ты, ты видишь. А видеть тьму — значит встать на первую ступень, чтобы в будущем ей овладеть. Так ты будешь и дальше утверждать, что даже не видел её?

Я закрыл глаза и растянулся на полу. Будь что будет.

Глава 7

— И что теперь? — спросил я отца, присаживаясь на краешек поднятого и поставленного к столу кресла.

Я был готов бежать, хоть через дверь, втоптав по пути в паркет лицо Аксакова, хоть через окно, оставив на фигурной решётке своё. И я готов ужом ввернуться в узкие щели, меж перекрученных прутьев. Готов вырвать решетку из толстых каменных стен и унести куда-нибудь, где не будет ни отца, ни господина Аксакова.

К последнему у меня претензий нет, он выполняет свою работу, какой бы она ни была. И кем бы сам господин Аксаков ни являлся. Я готов простить и змею, и ужас, который испытал, когда тварь едва не напала на отца. Готов простить и то, что со мной будет дальше. Мне, дворянину, не нужно объяснять, что такое честь и долг перед царём и государством. Аксаков может меня сейчас, хоть на плаху отвезти, я на него злиться не стану, он лишь орудие. И сейчас оно в руках моего отца.

Отец! Как он мог? За что так поступил со мной? Почему? Как смог продать меня полиции. Даже не полиции. Комитету? Службе охранения? В том, что господин Аксаков имеет прямое отношение к одному из этих ведомств, я не сомневался. Отец сдал меня тем, кто выслеживает и уничтожает тёмных и поражённых тьмой во всех проявлениях.

Но ведь я не тёмный. Нет. Я всего-то и умею собирать из тьмы крохотных чёрных паучков. Они безобидны, они лишь неприятны на вид, и живут они меньше десяти минут. Я пробовал. Я засекал.

Да, паучков я создаю из тьмы. Из той самой, которую все так боятся. И я не знаю, как я это делаю. Просто делаю, и всё. Хочу, и паук появляется передо мной. Никто другой, ни разу, не получался, хотя я и старался. Я пробовал. Ничего не вышло. Да что там, я и тёмную тварь видел первый раз в жизни. Я и не догадывался, что могу видеть что-то кроме своих пауков.

И только из-за этих мелких паучков отец продал меня? Нет. Не из-за них. Они лишь повод, отправная точка, которая позволила ему обратиться к Аксакову. Не зря же он говорил о спасении семьи и о том, что я могу это сделать. Именно я. Он меня точно сдал. Пожертвовал мною, как шахматной фигурой на доске в почти проигранной партии. Я ведь взрослый, я мужчина, я должен понимать, должен жертвовать собой, ради спасения семьи.

Но почему я? Почему не он сам? Он ведь отец! Я же еще ребенок! Да, взрослый, да едва ли не с него ростом. Но я еще отрок, я несовершеннолетний. Я маленький еще. Это он должен меня защищать. Он должен жертвовать собой, ради моего спасения. Потому что я сын, а он отец. Он отец! Так почему я?

А потому что он не умеет делать из тьмы крохотных чёрных паучков. Это я. Я умею. Интересно, а если бы пауков могла делать Оленька, он бы тоже её продал? Комитету, за собственное спокойствие. Не думаю. Наташку бы наверняка отправил, слишком уж она вредная. Но Оленьку он бы не тронул.

А меня, вот так просто, как разменную монету!

Я почувствовал, как на глазах от обиды наворачиваются слёзы. Не на то, что отец меня продал, а Оленьку и даже Наташку он бы защищал до последнего. И не на то, что я скорей всего уже мёртв, только ещё дышу. И даже не на сам факт поступка отца. А на то, что он мне не сказал. Мог бы поговорить со мной, рассказать всё, объяснить, а не жечь бумаги в камине. Он никогда со мной не говорил, никогда ничем не делился, мог бы хотя б в последний мой день поговорить со мной.

Я закрыл глаза. Сжал зубы так, что заломило в висках, но это не помогло. Тогда я втянул нижнюю губу и впился в неё зубами. Помогло, слёзы обиды замерли где-то внутри, зато слёзы боли рванули наружу.

— Так что дальше? — не обращая внимания на текущие по щекам горячие ручейки, на бешено стучащее сердце, на ладони, которые сошли с ума и трястись словно пьяный эпилептик, я старался оставаться спокойным. Спокойным и злым. О, да! Я напустил в голос столько злости, что они в ней смогу утонуть. Оба!