Дмитрий Швец – Тьма на кончиках пальцев (страница 33)

И ни в отчете следователей, ни в отчете о вскрытии, который я хотел сжечь, но все же прочитал, даже не смотря на рвотные порывы, ничего не было сказано о мальчишке моего возраста. Пусть даже и безымянном, пусть даже и безродном. Впрочем, на месте убийства, были найдены несколько неопознанных обезглавленных тел, но и среди них не было ни одного подростка. Он словно испарился, словно он был жив, но где-то спрятан.

— Ты беспокоишься о том, что он может внезапно и в самый не подходящий момент ожить? — спросил Петр Андреевич, когда я поделился с ним своими наблюдениями. Ради этого, он даже тренировку по фехтованию прервал.

— Нет. Не боюсь. Просто не понимаю куда он исчез. Отовсюду, и из отчетов, и из донесений, и из газетных сообщений. В семейной хронике остался, а в преступной исчез.

— Ну, — не понял Крестовский, — а смущает-то тебя что?

— Где он? Да бог с ним пусть хоть в гробу, хоть на дне морском, мне все равно. Где упоминания о нем?

— А ты как объявить себя миру собираешься? — спросил Петр Андреевич, криво усмехаясь.

— Не понял?

— Если Глеб Волошин будет мертв и по отчетам, и по статьям газетным, откуда возьмется живой и невредимый Глеб Волошин, всего три месяца спустя? Люди так быстро не растут. Да и мёртвые из гробов не встают. Темные? Возможно. И что тогда с тобой сделают? Надо объяснять?

Я помотал головой чувствуя себя совершенным дурнем. Почему я до таких простых вещей сам не додумался. Сейчас Петр Андреевич во мне разочаруется и пошлет все к черту и меня вместе со всем. Зачем дурня то учить.

— Это Данилин постарался? — спросил я, пытаясь придать хоть какой-то вес своему вопросу.

— Возможно! — Крестовский убрал шпагу. — А возможно и нет. У Данилина тоже есть начальство. Ты задал правильный вопрос, но подобные вопросы могут тебя погубить. Развивай логику, Глеб, читай больше и думай, прежде, чем что-то спрашивать. Иногда тебе могут ответить.

Две недели пролетели как один день. Как один кошмарный, очень, очень тяжелый, почти бесконечный, день.

Впрочем, я лукавлю, ближе к концу второй недели я начал даже получать удовольствие от все растущих нагрузок, что у Крестовского на мышцы, что у Светланы Юрьевны на мозги. Это было странное, несколько мазохистическое наслаждение, приползти в комнату и растянуться на полу давая мышцам отдохнуть, чувствуя, как они пульсируют, как наливаются кровью, как болят, и как через боль сжимаются от твоей воли.

Но через две недели утренняя тренировка у Крестовского отменилась. Вместо него в мою комнату вошла Светлана Юрьевна в странном, древнем, как сам свет, сером в пол, платье.

— Идем, Глеб, время пришло.

— Время для чего? — спросил я, наскоро одеваясь, пока она стояла, отвернувшись и разглядывала что-то на пальце кружевной перчатки.

— Для магии, — усмехнулась она, понизив голос на слове «магия».

— Заклинания учить будем? — оживился я, предвкушая отказ, возрастом еще не вышел, магию учить.

— Парочку, — нехотя ответила она. — Может быть три или четыре тебе дам, в зависимости от твоих способностей. Или их отсутствия, — она резко повернулась, и я застыл в исподнем с брюками в руках.

В ладони Светланы Юрьевны горел белый огонь, а внутри него скакал не то единорог, не то просто грациозный конь. Женщина повела пальцем, и конь в огне сменился на лисичку, что быстро нырнула в норку и оттуда вышла девушка, красоту которой я не смогу описать словами. Девушка отряхнула колени, повернула голову, взглянула прямо мне в глаза, широко улыбнулась и не спеша направилась ко мне. Она подошла близко, словно заглянула через горящий на ладошке огонь в комнату, послала мне воздушный поцелуй и рассмеялась.

Светлана Юрьевна сжала кулак.

Я сглотнул. Не то, чтобы девушка в огоньке была слишком красива, но что-то в ней было такое, что заставило меня захотеть быть рядом с ней. Что-то, что заставило мой взгляд впиться в нее и не отрываться.

Светлана Юрьевна удовлетворенно кивнула, и вышла из комнаты, на ходу бросив:

— Одевайся!

Я никогда не был в этом крыле здания. Собственно, я нигде не был, кроме личной столовой Светланы Юрьевны, своей спальни, холла, купальни и подвала с клопами. И конечно же я не подозревал, что здесь, прямо в доме, может быть оборудован специальный полигон, для магических экспериментов.

Светлана Юрьевна потребовала, чтобы я показал, что могу. Я бросил пару огненных заклинаний и одно воздушное в мишени, естественно не попал ни в одну.

— Кто тебя учил? — жестко, с явным разочарованием, спросила она.

— Да никто, — я пожал плечами. — Это врожденное. Мама под большим секретом пару штучек показала и все. Нам, вассальным, раньше третьего курса гимназии, или шестнадцати лет от роду, магию учить нельзя. Только сюзерены имеют на то право. Вот им можно с десяти. Высшим семьям, чьи рода древние как мир, можно с шести. И лишь императорской фамилии с рождения.

— Я знаю правила, — рыкнула Светлана Юрьевна, но глаза ее улыбались. — Потому и спрашиваю, кто нарушил закон, и посмел обучать тебя? Мама, значит. Ну ничего, знания, переданные по крови это не плохо, учитывая, что ты сам в себе открыл каналы. Как у тебя дела с темными стихиями?

Я отпрыгнул и перекрестился.

— Никаких темных стихий, Светлана Юрьевна, что вы. Что вы! Это же преступление! За темные стихии можно и головы лишиться. Что вы, что вы, никогда, ни за что!

На счет последнего я ничуть не лукавил. Я больше никогда не обращусь ни к одной темной стихии, больше никогда не вызову ни одного паучка, как бы мне того не хотелось. И так из-за моих действий отец сейчас где-то в тюрьме.

Я почувствовал, как на глазах наворачиваются слезы, прикусил губу и отвернулся.

— Глеб, — удивилась Светлана Юрьевна, — не стоит так переживать, я не стану учить тебя тьме.

— Это преступление, — напугано проговорил я, понимая, что это мой шанс скрыть слезы за испугом. — Это преступление владеть темными стихиями.

— Преступление владеть ими и не использовать во благо людей. Но это ты поймешь позже. Если поймешь, — последние ее слова были произнесены странным игривым тоном.

— Иди сюда, я тебе кое-что покажу и кое-чему научу.

— Но мне же нельзя учиться, — я состроил напуганное лицо, но оно не обмануло Светлану.

— Ты только что показал мне, что можешь и что уже что-то умеешь и неужели ты не хочешь владеть всем, что разрешено герцогам.

Заманчиво. Чтобы не улыбнуться во весь рот я прикусил губу. Получить то, о чем даже не мечтал здорово. Не знаю зачем мне это, но кто же в здравом уме откажется от подарка.

— Всем? — переспросил я.

— Что положено по титулу, — повторила она.

— А Волошин? Настоящий Волошин владел?

— У него был крайне малый талант. Видимо один из его предков рожден от простолюдина. Ты, наверное, читал эту историю, как семейную байку.

Я что-то такое припоминал и кивнул.

— Видимо не байка. Но это дело Волошиных. А может быть он просто слишком ленив, — и снова она не сказала о Глебе Волошине в прошедшем времени. — Тебе же я дам, все что положено отроку мужчине герцогского рода в пятнадцать лет. Все, что положено, и немного больше.

Я улыбнулся. Она поймала мою улыбку, и улыбнулась в ответ.

Глава 20

Крестовский меня вымотал. Я его не виню, три недели на исходе, и время отчаянно поджимает, но все же нельзя так с живыми людьми, я же не голем какой. У меня плоть не глиняная, и не железная, она бывает устает. И не только устает, но еще и болит, и мерзнет. Тем более после того, как пропитавшийся особо злым рвением учитель сделал все, чтобы ученик тела своего не чувствовал.

Петр Андреевич разбудил меня раньше, чем обычно, выгнал на улицу, толком не позволив ни умыться, ни одеться. В валенки я на ходу запрыгивал.\

Утро оказалось морозным. Воздух промерз настолько, что из него можно снежки катать. Крохотные снежинки медленно кружат, отражая свет луны, наполняя воздух магией. А сам воздух синий, как море на открытках, прозрачный, как только что вымытый хрусталь, и густой как желе.

Не погода, волшебство. В такую ночь должно происходить что-то чудесное. Я закрыл глаза, наслаждаясь ощущениями, глубоко вдохнул и тут же пожалел об этом. Холод вцепился мне в лицо, в руки, в ноги. Через узкие полоски между валенками и штанами, нырнул в обувь, потянулся к пояснице. Легкие обросли ледышками, на мгновение дышать стало тяжело и больно. Я закашлялся, сплюнул и наклонился поправить штаны, плотнее завязал шнурок на поясе, и едва успел.

— Чего встал, кадет? — рявкнул за спиной злой голос Крестовского. — Замерзнуть насмерть решил. Побежал! — И он толкнул меня коленом в зад.

Я не упал, но равновесие потерял. Когда же поднял голову, то увидел никогда не виданное прежде. На тропинке передо мной стоял Перт Андреевич Крестовский, и не просто стоял, он бежал на месте, высоко подбрасывая колени.

— Что застыл, кадет? Побежали! Советую тебе держаться меня, отстанешь, ждать не буду. Ты всегда должен меня видеть. Потеряешь из виду мою спину, выходить из леса будешь сам.

И не дав мне ни возразить, ни спросить что-то, Крестовский рванул в лес. Я нехотя побежал следом. Мороз кусал нос, щеки, ладони. Рыхлый, свежевыпавший снег мешал бежать, и, судя по скорости, которую задал Петр Андреевич, только мне. На бегу засунув руки в варежки, пристроился за Крестовским шагах в трех. Через пяток шагов понял, что отстаю от него уже метров на семь. Еще через пять шагов, его преимущество возросло до десятка метров. Еще через пять, я едва мог различить темное пятно его спины, на фоне темных деревьев.