Дмитрий Шимохин – Восхождение язычника 2 (страница 16)
— Яромир, хороший бой, — Гостивит лучился довольством.
— А что ромей-то сказал? — подъехал к нам Дален.
— Что мы молодцы, — я улыбнулся парням. А сам взглядом выискивал Агапита.
— Агапит, — окликнул я его, когда нашел.
— Чего не видишь, я занят, — и он действительно занимался сортировкой взятого с боя по телегам.
— Щиты нам нужны, три.
[1]
Глава 8
Приятно сидеть возле открытого огня, тепло и хорошо. Я вытянул ноги и зевнул, да, насыщенный день, не удивлен, что в сон клонит.
Рядом полыхает несколько костров, и возле каждого расположились дружинники Андроса, или, если на греческий манер, букеларии.
Да и ужин сытный был, об этом Андрос позаботился. На каждого выделили по несколько кусков жареного мяса и сыра, пару ломтей хлеба и немного сушеных фруктов и орехов, как по мне, неплохо. А вот вино пришлось пить свое.
Рядом, помимо моих друзей, находился Ратко и еще один славянин родом из Ладоги, Путята, невысокий крепыш, которому перевалило за двадцать пять зим.
За нашим костром собрались только славяне, так сказать, у нас свой национальный огонёк.
А вообще, дружина Андроса теперь насчитывает шестнадцать бойцов вместе с нами. В ней есть три свея, включая самого Юхана, Олаф, весьма жизнерадостный здоровяк, и Хельг, он помоложе и родич Олафа, весьма крепкие ребята. Двое с берегов Норвегии, братья Харальд и Коли, мои ровесники. Есть еще один армянин, Авак, весьма жилистый и юркий малый, которому слегка за двадцать, он сын слуги, который очень давно служит дому Андроса. Есть еще два лонгобарда[1], Ариольд и Теодел, один пуштун[2] Насиб, с этим, со слов Ратко, надо быть аккуратней, шуток не понимает и помешан на воинской славе и чести, здесь все помешаны, но этот прям сильно. И есть еще печенег Язид, даже я за прошедшее время успел оценить его умения всадника, он как будто в седле родился. Последним был алан[3] по имени Вано[4], и погибшие дружинники были его соплеменниками. И, конечно же, пять славян. Самый настоящий интернационал в дружине Андроса.
Удивительно, что нет данов. О чем я не преминул спросить у Ратко.
— А их Юхан не любит, — махнул рукой Ратко, — жадные сильно.
— Ага, и еще он часто шутит, если десять данов решат выбрать себе вождя, то девять из них объявят себя ярлами, а десятый сложит об этом эдду[5], — хмыкнул Путята.
— Тихо, идите все сюда, — раздался крик Юхана.
К костру Юхана и Андроса стянулась вся дружина.
— Все здесь, — начал говорить Юхан, обведя стоящих возле огня взором. А после продолжил:
— В прошлом бою потеряли бы пятерых доблестных и смелых воинов, которые приняли на себя первый удар и своими жизнями подарили нам мгновения, чтобы ударить в ответ. Германерик, Кандак, Саул, Эотар и Бабо, они бились как львы, — и Юхан замолчал, давая возможность прочувствовать сказанное.
А он неплохой оратор.
— Но в городе Колонеи Андрос предложил троим поступить к нему на службу в букеларии. Как по мне, странное решение, они были словно мальчишки, которых только оторвали от мамки и которые едва взяли в руки своё первое оружие, — Юхан улыбнулся. А вокруг нас раздались смешки.
— Все мы были такими, все мы когда-то взяли первый раз в руки оружие, — вся веселость из голоса ушла. — Даже мальчишка может быть воином в своей сути, а старец презренным трусом. И в сегодняшнем бою они доказали, что они равные воины нам, несмотря на свой юный возраст.
Юхан вновь обвел нас всех взглядом.
А слово взял Андрос, он говорил чётко и размеренно.
— Яромир отвел своей рукой от нас стрелы, что могли нас ранить или убить, и первый бросился вслед за мной в бой, да и друзья его, Гостивит и Дален, показали себя хорошими бойцами. Так выпьем за новых воинов среди нас.
Андрос поднял мех с вином, сделал первый глоток и передал его Юхану. И мех пошел по кругу бойцов.
Я же стоял и смотрел на Андроса, думал, он будет строить из себя великого господина, но нет, он не чурается нас и даже поучаствовал в этом ритуале принятия нас в дружину. Это добавляет ему просто огромный плюс. Да и приятно это все-таки, черт возьми.
А тем временем мех шёл по кругу, передаваемый из рук в руки.
А после народ начал расходиться к своим кострам и продолжил прерванные разговоры.
Я же присел возле костра Юхана и Анроса, вместе с ними сидели и остальные норманы. Мне было любопытно, о чем они беседуют.
— Так что там, Олаф, дальше-то было? — спросил Коли.
— Да отошли мы от Готланда[6], в Оскарсхамн[7] пошли на торг, а там, знаешь, близ этот остров, Эланд, мы за него завернули, а там драккар данов нам навстречу. Мы на веслах давай назад отходить, а там еще один дракар. Считай, в ловушку попали, и, кроме как драться, ничего не оставалось.
— Мы и пошли на сближение с одним из кораблей, что поближе был. Драка пошла, я вам скажу, жестокая, и кровь лилась, много славных мужей в тот день к Одину ушло. А второй корабль к нам приближается, ну, он подойдет, и все, с обоими-то и не сдюжим, а с нами малец был, ни разу в бою еще не бывавший, Юман его звали. Так он смолу в небольшие горшочки залил, у нас бочонок был, сами знаете, в долгом походе без нее никак. Поджигал и в корабль данов бросал, так и смог его поджечь. А там мы и со своими противниками сладили.
— Вот так и победили, а после два корабля гнать не могли, свой и дракар данов, мало нас осталось, так что укоротили их драккар на голову, её себе забрал Хельвиг, как символ победы. А голова у них на носу дракара красивая была в виде орла, он её у себя в общем доме повесил.
— А с самим что дракаром, неужто так бросили? — заинтересованно спросил Коли.
— Конечно, бросили, а что с ним еще делать, только на дно морское отправить, не данам же обратно отдавать.
— Хорошая история, — заключил Юхан.
Возле костра разлилась тишина. И Юхан неожиданно и тягуче запел на своем языке.
— Från mörkrets skydd på natten, från den fruktansvärda plågans svarta grop[8], — тянул его охрипший голос.
Я ничего не понимал, но он пел красиво, вкладывая эмоции в каждое слово. За другими кострами притихли, и все слушали, как поет Юхан. Песня была грустной и тоскливой, но как он ее пел, было в этом какое-то величие.
Закончил петь — и вновь разлилась тишина.
— Юхан, эта песня твоего народа? О чем она? — я не удержался от вопроса.
— Нет, Яромир, это не песня моего народа. Когда я был рабом, на каменоломнях ее часто пел один из рабов, я и выучил, — он грустно улыбнулся. — Ты спрашиваешь о чем? О духе человеческом, что, несмотря на все беды и трудности, не покорился, и даже сами боги не смогли властвовать над его судьбой.
— Ты был рабом в каменоломнях? — я был в шоке от этого.
— Да, успел побывать, три года я был рабом, а после в бойцовые ямы попал, оттуда меня уже отец Андроса и выкупил, — и Юхан уставился в огонь.
Видимо, эти воспоминания не доставляют ему радости. Взглянув на звездное небо, я увидел полумесяц луны, только рогами вверх.
— Непривычно, — прошептал я.
Ладно, спать пора.
Вернувшись к своему костру, я улегся поудобней. И прислушался, о чем толкуют братья славяне.
— Ну так вот, я три дня по лесу бродил и выйти не мог, думал, все, закружили меня лесные духи, — Путята развел руками, — и за это время я не увидел ни одного зверя или птицы. — И Велесу требы клал и духов лесных просил вывести, без толку.
Подкинув дров в костер, Путята продолжил:
— И на четвертый день я вышел на опушку леса, смотрю, вдали то ли дом стоит, то ли избушка, двинулся в ту сторону, когда подошел, уже темнеть начало, пригляделся, вижу огонек, значит, есть люди.
— А сама избушка плетнем огорожена, да и на вид неказистая. Ну, думаю, ладно, все равно зайду, может, покормят, да и приютят. Только к двери подхожу, так она и отворилась, а оттуда старуха выглядывает. Вся такая уродливая, сгорбленная и сморщенная, в бородавках. Что уж поделать, других людей нет. Хотя, может, и хозяйка лесная это, кто его знает, — и Путята почесал свою бороду. — Ну я представился, в ножки поклонился, все честь по чести. Старуха и молвит, да и голос такой противный, скрипучий как несмазанное колесо у телеги. — Иди, милый, за избу, там на сеновале отдохни, а завтра я тебе дорогу и покажу, — Путята словно пародировал старуху. — Обошел я, значит, избу, там колодец, я ополоснулся заодно и напился. А рядом стог свежего сена, я даже удивился, неужто бабка сама накосила? Хотя, может, кто из родичей и помогает, кто его знает, — и Путята потянулся к кувшину с вином, раз глотнул, два глотнул. А продолжать не спешит, на всех хитро посматривает, тянет паузу.
— Ну, а дальше что было, сказывай, давай не тяни, — не выдерживает Гостивит.
— Значится, меня сморило в сон, потом просыпаюсь, уже темно. Мне вдруг неуютно стало, да я еще взгляд чую на себе, а вокруг никого нет. Я глядь налево, никого, ну, думаю, чудится мне, а потом голову-то поворачиваю, а там! — и Путята вновь полез к кувшину, а глаза хитрющие.
— Ну, сказывай, что замолк-то, — тут уже и Дален не выдержал.
Да и мне самому интересно стало.
— А там, — и он махнул руками, что все вздрогнули, а Путята улыбнулся. — Молодица стоит, вся такая пригожая, коса с мою руку, шея лебединая, груди как наливные яблоки. А мне протягивает кувшин с молоком и хлебом.