Дмитрий Шимохин – Центровой (страница 11)
Козырь молча полез во внутренний карман жилета. Достал пачку ассигнаций, даже не пересчитывая, бросил на стол.
— Здесь задаток. Остальное — когда имена назовешь. Или когда приведешь их.
Никифор Антипыч накрыл деньги широкой ладонью. Купюры исчезли в мгновение ока.
— Добро. Потрясу я твоих нищих у собора. Жди вестей.
Полицейский встал, поправил портупею и вышел, оставив после себя запах казенного сукна и дорогих папирос.
Как только дверь за ним закрылась, из полумрака угла, где до этого сидели тихо, как мыши, выдвинулись остальные — Удав, Кувырла, Зекс и Добрый. Оставшаяся верхушка банды.
Лица у всех были серые. Новость о смерти Фиксы ударила по ним сильнее обуха.
— Слышали? — Козырь обвел их тяжелым взглядом.
— Слышали, Иван Дмитрич… — прохрипел Удав, нервно теребя рукав. — Дела… Если Фиксу завалили, да так чисто… Чую я — это волки лютые!
— Затаиться надо, Козырь, — подал голос Кувырла, — здоровый, но всегда до трусости осторожный. — Не ровен час, и за нами придут. Какие-то лихие ребята орудуют, стреляют сразу. Надо поберечься.
— Верно, — поддержал Зекс. — Смутное время. Залечь надо, пока серый барин[1] не прочухает, кто они и откедова.
Козырь помолчал, раздумывая. Внутри клокотала ярость, требовавшая немедленной мести, но разум подсказывал: народ прав. Да еще и этот Пришлый, а вдруг за ним стоит кто? А он так, утка.
— Ладно. — Козырь резко встал, опрокинув стул. — В «Лондон» пока ни ногой. И на малину нашу не суйтесь.
Он надел кепку, надвинув козырек на глаза.
— Я у бабы своей пересижу. Там тихо, никто не знает. А вы — по норам. И слушать. Слушать землю, пока Антипыч нам след не даст. Как узнаем, кто Фиксу кончил, — кровью умоются.
Глава 4
Обратный путь шли глухими дворами, проходными арками, петляли по переулкам.
На углу Можайской нас чуть не накрыли. Из тумана вынырнула компания — трое молодых господ в дорогих пальто нараспашку. Пьяные в дым, они горланили какую-то опереточную арию, размахивая тростями.
— Эй, мужичье! — гаркнул один, едва не налетев на морду нашего мерина. — А ну, посторонись! Дорогу благородному собранию!
Васян инстинктивно сжал кулаки, но я шикнул на него. Мы прижались к стене, опустив головы. Мерин, умница, даже ухом не повел, только покосился на крикунов глазом.
— Оставь их, Пьер! — захохотал второй, увлекая приятеля за локоть. — Это ж золотари, поди! Испачкаешься — вовек не отмоешься!
Они прошли мимо, обдав нас запахом коньяка и французских духов, и растворились в тумане, продолжая орать куплеты.
— Пронесло, — выдохнул Упырь.
Дальше шли еще тише. Дважды мы замирали в подворотнях, пережидая конные разъезды. Цокот копыт патрульных лошадей по брусчатке, но они проезжали мимо, не замечая притаившуюся в тени телегу. Бог воровской удачи сегодня явно сидел у нас на облучке.
К воротам приюта подобрались уже когда серая муть на востоке начала разбавлять чернильную темноту.
Спица перепрыгнул забор и открыл ворота, и мы въехали во двор приюта, и Спица закрыл ворота, но тут открылась дверь в приют. Заставив всех напрячься.
В щели показалась всклокоченная голова Ипатыча. В руке он сжимал топор. Увидев нашу живописную процессию и телегу, замотанную тряпками, он чуть топор не уронил.
— Свят-свят… Вы откуда такие красивые? Я уж думал, лихие люди лезут, хотел всех будить…
— Свои, Ипатыч, свои. — Не шуми.
И мы сразу направилась к каретному сараю. Загнали телегу в самый угол, подальше от чужих глаз.
— Разгружать будем? — спросил Кот, потирая спину. — В подвал или на чердак потащим?
Я глянул на парней. Васян шатался от усталости, Упырь был бледен как смерть, да и сам я чувствовал, что ноги держат с трудом. В подвал тащить — не резон, там ткань может заплесневеть. А на чердак, на самую верхотуру переть все это желания не было, как и шуметь.
— Нет, — махнул я рукой. — Здесь пусть. Сарай крепкий, чужие сюда не ходят. Мерина распрягай, стекляшки вон в сено закопайте от греха, а сукно пусть в телеге лежит, рогожей прикрытое. Утром разберемся.
Мы быстро раскидали солому, пряча ящики поглубже в сено.
Ипатыч стоял у входа, переминаясь с ноги на ногу и с подозрением глядя на наши манипуляции.
— Ты бы хоть сказал, чего привезли-то? Опять ворованное? Владимир Феофилактович ведь спросит…
Я подошел к нему и, порывшись в кармане, достал тяжелый, еще теплый от рук глуховский замок, который мы сняли с сорок шестого склада.
— Меньше знаешь — крепче спишь. А вот это тебе подарок.
И вложил замок в его узловатую ладонь.
— На черный ход повесь. А то там щеколда.
Ипатыч поднес замок к глазам, уважительно цокнул языком.
— Ну, спасибо, удружил… Ладно. Пойду я, досыпать.
Когда старик ушел, я повернулся к своим.
— Всё, братва. Отбой. Валитесь здесь, в сене.
И сам упал в сено рядом с Васяном. Сон накатывал тяжелой волной, но мысли все еще ворочались в голове.
«Утеплять надо чердак, — пронеслось в затухающем сознании. — И печки. Буржуйки ставить надо. Трубы в дымоход выводить… Завтра… Все завтра…»
И темнота наконец накрыла меня.
Проснулся я от того, что луч солнца, пробившийся сквозь щель в воротах сарая, нагло светил мне прямо в глаз. В воздухе плясала золотая пыль. Вокруг, зарывшись в сено, храпела моя гвардия. Васян присвистывал, Упырь чмокал губами во сне, Кот спал, натянув кепку на нос.
Осторожно, стараясь не зашуршать соломой, я выбрался из нашего лежбища. Отряхнулся, вытащил из волос травинки и вышел во двор. Утро было ясное, морозное, воздух звенел.
Первым делом я направился в учебные классы к швеям.
Еще с порога услышал характерный стрекот.
Я тихо приоткрыл дверь. Картина маслом: светлая комната, за столами сидят старшие девочки — Ульяна и Вера. Ульяна, высунув от усердия кончик языка, а Вера с завистью смотрит. Варя ходит между ними, руки в боки, как заправская приказчица.
— Плавно надо на педаль давить, — наставляла она, поправляя ткань под лапкой. — Чувствовать механизм надо! Это тебе не прялка деревенская, тут техника деликатная. Рванешь — и игла вдребезги, и шов кривой.
Зрелище меня позабавило. Давно ли наша несостоявшаяся маршан-де-мод боялась даже подойти к Зингеру? А нынче, вон как, распоряжается!
— Командуешь? — усмехнулся я, привалившись к косяку. — Ну-ну. Строга ты, Варвара.
Девчонки прыснули, Варя обернулась, поправила выбившуюся прядь и фыркнула, хотя глаза улыбались.
— А то как же. Ты чего в такую рань, Сень? Случилось чего?
— Случилось, — кивнул я. — Работы я вам привез. Идем, покажу. Только тихо, у меня там народ после ночной смены отдыхает.
Варя накинула шаль, и мы вышли во двор.
В сарае стоял густой, теплый дух лошади и спящих людей. Я приложил палец к губам, кивая на кучу сена, из которой торчали сапоги Васяна. Варя понимающе кивнула и на цыпочках прошла за мной в дальний угол.
— Гляди, — я откинул рогожу, открывая наш схрон.
В полумраке тускло блеснули бока ящиков, а выше темнела стена из плотных рулонов. Я достал стилет, поддел край упаковки на одном из рулонов, обнажая ткань.
— Щупай.
Варя осторожно провела ладонью по темно-синему сукну. Пальцы ее замерли, потом сжали материю, проверяя плотность.
Конец ознакомительного фрагмента.
Продолжение читайте здесь