Дмитрий Шимохин – Центровой (страница 10)
Прикинул вес ящика. Тяжелый, зараза. Стекло — оно и есть стекло.
— Ладно, — решил я. — Берем, но без жадности. Восемь штук, больше не упрем.
Мы споро, кряхтя от натуги, перетаскали ящики в телегу. Уложили их впереди, прямо на доски. Сверху навалили рулоны сукна, забили пустоты, чтобы не гремело. Набросали сверху соломы, прикрыли все рваной рогожей. Теперь груз выглядел как гора старого сена.
Телега натужно скрипнула.
— Тяжело идет, Сень, — озабоченно покачал головой Васян, оглаживая бок мерина. — Конь-то вытянет, он двужильный, а вот колеса…
И тут тишину ночи прорезал звук, от которого у меня волосы на загривке встали дыбом.
Размеренные, тяжелые шаги по гравию. Совсем рядом. Прямо за кирпичным забором, отделяющим территорию складов от соседнего участка. И голоса. Глухие, спокойные.
— … говорил же, проверить надо было третью линию…
Охрана. Обход.
— Замри! — одними губами скомандовал я.
Парни вжались в тень пакгауза, сливаясь с кирпичом. Шаги приближались. Охранники шли вдоль забора. Если мы сейчас тронемся с места — грохот перегруженной телеги по булыжнику будет слышен на версту. Никакая дерюга на ободах не спасет, когда у тебя тонна веса давит на ось. Заскрипит так, что мертвые проснутся. А стоять нельзя — через минуту они дойдут до угла и могут заглянуть в ворота.
Ситуация — цугцванг. Ехать — спалиться, стоять — спалиться.
— Сень… — в панике выдохнул Кот.
— Тихо! — шепотом одернул его я, вновь выхватывая нож. — Есть идея!
Тяжело дыша, парни уставились на меня. В глазах — надежда и страх.
— Васян — держи мерина, чтобы не храпел и, не дай бог, не заржал. Упырь, Кот, режьте сукно!
— Сень, ты че, оно ж денег стоит! — округлил глаза Васян.
— Жизнь дороже! Режь на полосы! Быстро!
Мы, как одержимые, начали кромсать один из верхних рулонов дорогого английского драпа.
— Мотай на колеса! — шипел я. — В три, нет, в пять слоев! Жирно мотай, чтоб как подушка было! И мерину копыта обмотать! Сделаем ему валенки!
Парни поняли замысел. Через минуту колеса телеги превратились в мягкие, бесформенные валики, а конь смотрел на свои ноги с явным недоумением.
— Готово?
— Готово.
— Теперь главное. — Я повернулся к Васяну. — Нам нужен шум. Такой шум, чтобы за ним никто скрипа оси не услышал.
Я кивнул на спящего меделянца. Пес все еще давил массу, пуская слюни в пыль.
— Будите его.
— Ты сдурел⁈ — Упырь попятился. — Он же нас сожрет!
— Не сожрет, он на цепи, а мозги у него сейчас набекрень. Но орать будет знатно. Шмыга! Камень!
Мелкий, не задавая вопросов, поднял с земли увесистый обломок кирпича. Размахнулся и с силой запустил в тушу.
Кирпич глухо ударил пса по ребрам.
Меделянец подпрыгнул на месте, как ужаленный, клацнув зубами воздух. Сон слетел мгновенно, сменившись болью и яростью. Пес не понимал, кто его ударил, но инстинкт требовал действия.
— Давай, давай, просыпайся! — прошипел я. — Хороший мальчик!
Увидев движение теней у ворот, кобель, все еще не отошедший от лаунданумного морока, рванул цепь.
— Р-р-гав! Гав! ГАВ!
Лай, хриплый, басовитый, яростный, разорвал ночную тишину. Пес бесновался, гремел цепью, кидался на невидимых врагов, заглушая все вокруг.
За забором голоса стихли, потом кто-то ругнулся:
— Тьфу ты, черт! Опять Полкан бесится. Крысу, поди, увидел, или со сна привиделось… Пошли, Иваныч, холодно тут стоять.
— Пошел! — Я хлопнул мерина по крупу.
Под прикрытием неистового собачьего концерта наша телега тронулась. Обутые в сукно колеса катились мягко, а скрип нагруженной оси тонул в рычании меделянца. Мы выскользнули из ворот, как призраки, и растворились в густом тумане, оставив позади беснующуюся собаку и ничего не подозревающую охрану.
Иван Дмитриевич, более известный Лиговке под кличкой Козырь, сидел за накрытым столом, мрачно ковыряя вилкой буженину. Настроение у него было паршивое. Уже вторые сутки его грызла тревога — липкая, непонятная, как зубная боль.
Портьера бесшумно отъехала в сторону. Без стука, по-хозяйски, в кабинет шагнул грузный человек в полицейской шинели. Фуражка с кокардой чуть сдвинута на затылок, усы лоснятся.
Это был Никифор Антипыч — околоточный надзиратель, державший в кулаке весь район. С ним Козырь давно нашел общий язык.
Козырь недоуменно уставился на офицера. Сегодня встречи с ним не предполагалось.
Околоточный тяжело опустился на стул напротив, снял фуражку и бросил ее на скатерть рядом с графином Смирновской.
— Здравствуй, Иван. — Голос у полицейского был напряженно-деловитый. — Вид у тебя, я погляжу, не праздничный. Никого из своих, часом, не потерял?
Козырь медленно поднял взгляд. Вилка в его руке замерла.
— А тебе-то что, Антипыч? — глухо спросил он. — Или перепись какую проводишь?
— Да вот, интересно мне. Слушок прошел, что люди твои… из списков живых выбывают. Без предупреждения.
Козырь скрипнул зубами.
— Ну, допустим, не вернулся кое-кто, — процедил Козырь. — Дело молодое. Загуляли, с кем не бывает. Проспятся — придут.
— Не придут. — Никифор Антипыч покачал головой и достал портсигар. — Не придут, даже не жди. Отыграли твои музыканты.
Околоточный щелкнул крышкой, встал, не спеша закурил от газового рожка.
— Вчера у наплавного моста городовые подарок выловили. Труп. Раздулся, конечно, пока плавал, но его опознали. Фикса это твой.
У Козыря перехватило дыхание. Фикса…
— Точно… Фикса? — Голос пахана дрогнул.
— В упор застрелен. Прямо в грудину. И, судя по всему, он там не один плавал. Река — она правду всегда выплевывает. Так что, ежели ты еще кого недосчитался, ищи на дне.
Антипыч выпустил струю дыма в потолок.
— Я, зная, что Фикса — твой человек, пришел рассказать. Чтоб ты, значит, в курсах был и зря не искал.
Козырь сидел, словно громом пораженный. Значит, не загуляли. Значит, их кончили. Всех! Трех человек, надежных, тертых, со шпалерами! И концы в воду — в буквальном смысле.
— Найди их, Антипыч. — Козырь подался вперед, глаза его налились кровью. — Найди, кто это сделал. Кто такие — бес знает. Но мои люди видели, как эти гастролеры мелких шкетов привечали. Тех самых, что у Морского собора, у Николы, милостыню клянчат. Шпана эта под ними ходит. Через сопливых этих можно на убийц выйти.
Околоточный прищурился, стряхнул пепел в тарелку с бужениной.
— Искать душегубов — дело хлопотное, Иван. Опять же, район не мой. Дорого это будет.