Дмитрий Шимохин – Наследник 5 (страница 7)

– Пиши, Ян. – Голос мой стал жестким. – «В село Покровское послать десяток стрельцов и подьячего проверить. Коли правда – Свиньина в Москву, на суд. Село отписать в казну до выяснения». И пометь себе: проследить, чтобы не откупился.

Мы работали еще час. Челобитные шли потоком. Купец жаловался на разбойников под Тулой, которые «обоз отбили и людишек в болоте утопили».

Какой-то юродивый требовал «царской грамоты на право пророчествовать», иначе грозил мором и гладом.

– А вот это занятно, – я развернул свиток дорогой бумаги.

– Боярский сын Засекин бьет челом на соседа своего, князя Волконского. Судятся за межу уже третий год. Засекин пишет, что Кочергин «колдовством» межевой камень по ночам передвигает. Якобы видел, как тот «обратившись в вепря дикого, землю рылом пахал, межу сдвигая».

Бучинский прыснул в кулак.

– В вепря?

– Вот и я думаю, – усмехнулся я. – Пиши: «Обоим дурням выписать штраф по два рубля в казну за то, что государевых людей бреднями отвлекают. Межевой камень поставить на место, и пусть дьяк печать поставит. Кто тронет – тому руку отсечь».

Я отбросил свиток. Голова шла кругом, но картина складывалась. Страна жила. Воровала, дралась, судилась, верила в чертовщину и надеялась на царя-батюшку, который придет и рассудит. И сейчас этим «батюшкой» был я.

– А вот тут, княже, дело государственное. О сговоре с нечистым, – Ян Бучинский позволил себе легкую улыбку, но глаза его оставались серьезными.

Он протянул мне свиток.

– Бьет челом десятский от Тверских ворот на стрельца Сеньку Кривого. Пишет, что тот притащил с разграбленного польского двора «ларь бесовский», который живет своей жизнью и грозит Москве гибелью.

Я взял бумагу.

«…А и держит Сенька в подклете у себя коробку малую, железную да деревянную. И исходит из той коробки день и ночь стук: тук-тук-тук, словно сердце нечистого бьется. А раз в час, без всякой руки человеческой, начинает та коробка визжать, скрежетать и бить в колокол малый, но голосом противным, явно знаки подавая врагам затаившимся…»

Я перестал читать и посмотрел на Яна.

– И чего это такое? – не сразу понял я.

– Так часы похоже княже, – выдал секретарь.

– Он что, часы с боем забрал?

– Похоже на то, – кивнул Бучинский. Редкая вещь, дорогая. Видать, у кого-то из знатных панов утащил.

Я снова уткнулся в текст:

«…А бабы соседские сказывают, что сей “стук” есть отсчет времени до конца света, или же до прихода Антихриста. И что Сенька тот ларь салом смазывает и шепчется с ним, явно душу продавая. Посему просим: Сеньку пытать, а адскую машину утопить, пока она беду не накликала…»

Я откинулся на спинку кресла. Ситуация была абсурдной, но опасной. Из-за тикающего механизма дураки могли линчевать человека.

– Дикость, – выдохнул я. – Часы в прорубь…

– Какой приказ будет? – Ян уже обмакнул перо. – Стрельца наказать за мародерство?

– За мародерство сейчас пол-Москвы наказывать придется, – поморщился я. – Нет. Тут надо хозяйственно подойти. Часы – вещь полезная, мне в приказной избе пригодятся.

Я на секунду задумался, формулируя решение.

– Пиши: «Стрельцу Сеньке поблагодарить за бдительное хранение трофея. Ларь “бесовский” изъять немедля и доставить ко мне в кабинет – я сам вместе с патриархом разберусь, у нас на него управа есть.

Бучинский хмыкнул.

– А соседям?

– А соседям и десятскому передать: пусть спят спокойно. Мы с механизма “заклятие” снимем святой молитвой и на государеву службу определим. И выдать Сеньке три рубля за “находку”. Если просто отберем – обидится, болтать начнет. А так – продал государю диковинку, все довольны.

– Будет исполнено, – Ян быстро заскрипел пером. – Три за часы… Дешево ты, княже, ценишь.

– Следующий!

Секретарь протянул следующий свиток, но я видел, что напряжение немного отпустило. Пока народ боится «тикающих ящиков», а не голода – мы еще держимся.

В этот момент дверь скрипнула. На пороге появился дьяк Власьев. Вид у него был озабоченный.

– Княже Андрей Володимирович…

– Что еще, Афанасий Иванович? – я поднял голову от бумаг.

– Тут дело… торговое. – Власьев покосился на Бучинского, но говорить продолжил. – Гость заморский пришел. Ян Питерсон, голландец. Тот самый, что мушкеты привез.

Я отложил очередную челобитную.

– Пришел за деньгами?

– За ними, родимыми. Требует оплаты. Грозится, что если не заплатим, больше ни одного фунта пороха не привезет… – дьяк развел руками.

Я вздохнул, потирая виски.

– Зови, – бросил я Власьеву. – Будем торговаться. Ян, – я кивнул секретарю, – убери бумаги, но далеко не уноси. Мы еще не закончили.

Бучинский, ловко сгребая свитки, исчез в боковой двери, а я приготовился к битве за золото.

Глава 4

Выглядел мой старый знакомый внушительно, черный камзол из отличного фландрского сукна, белоснежный, хоть и слегка помятый гофрированный воротник, на груди – тяжелая золотая цепь, звенья которой тускло поблескивали в свете свечей.

В глазах читалась усталость, смешанная с тревожным ожиданием. Он знал, что в Москве смута, знал, что царь мертв, и наверняка гадал – получит ли он свои деньги или голову с плеч.

Я поднялся навстречу, показывая уважение. Негоже купца такого размаха встречать сидя, чай не холоп.

– Здравствуй, Ян. Проходи, гостем будешь.

Питерсон снял шляпу с пером, подметая ею пол, и отвесил глубокий, по-европейски изящный поклон.

– Здравия желаю вам, светлейший князь Андрей Владимирович. И долгих лет жизни. Рад видеть, что Господь хранит вас в эти бурные дни.

– И тебе не хворать, – кивнул я, указывая на лавку напротив себя. – Присаживайся. В ногах правды нет. Как здоровье твое? Как дорога? Ладно ли все в пути было?

Это был обязательный ритуал. Нельзя сразу о деньгах, не по-людски это, да и не по-божески. Сначала – о житье-бытье.

Ян тяжело вздохнул, усаживаясь и расправляя полы камзола. Лицо его приняло скорбное выражение человека, который собирается набивать цену своему труду.

– Вашими молитвами, княже, жив. Но путь был… ох и тяжек, – он покачал головой, словно отгоняя дурные воспоминания. – Море нынче взбесилось. В Скагерраке шторм нас трепал четыре дня, волны – выше мачт! Думали – Богу душу отдадим, товары за борт готовили кидать. Едва судно сохранили.

Он сделал паузу, давая мне проникнуться моментом.

– А на суше и того хуже, князь. Испанцы лютуют, дороги перекрыты, ландскнехты рыщут, что твои волки. Пока я ваш заказ собирал, пришлось пол-Европы исколесить, да каждому встречному-поперечному кланяться.

Он начал перечислять, загибая пальцы в перчатках из тонкой кожи:

– Порох добрый, зернистый, найти было непросто – война все съедает, цены взлетели до небес. Пришлось втридорога перекупать у одного курфюрста, да еще и взятку дать, чтоб пропустили. Мушкеты отбирал лично, каждый ствол проверял, чтобы не гнилье подсунули, а то англичане любят сбывать в Московию то, что самим не гоже.

Я слушал, кивал, давая ему выговориться. Пусть чувствует свою значимость. Я-то понимал: половина этих страстей – правда, а вторая половина – прелюдия к счету.

– А уж с мастерами… – Ян закатил глаза к потолку. – Эти люди цену себе знают. Еле уговорил в «дикую Московию» ехать, золотые горы обещал, да еще и задаток вперед пришлось дать немалый.

– Молодец, Ян. Хвалю, – сказал я искренне, когда он наконец выдохнул. – Верно послужил, не забыл уговора. Это мы ценим.

Питерсон, видя мое расположение и поняв, что клиент «созрел», решил, что пора переходить к главному. Он полез за пазуху и извлек плотный свиток, перевязанный шнурком.

– Старался, княже. Расходы были великие, да и риск… Сами понимаете. Товар уже на гостином дворе, люди на подворье.

Он развернул свиток и положил передо мной.

– По счету выходит… – он набрал в грудь воздуха. – Тридцать три тысячи шестьсот ефимков.