Дмитрий Шимохин – Наследник 5 (страница 4)

Я посмотрел ему прямо в глаза.

– Прошу тебя, отче. Игнатия… отправь куда подальше. В монастырь какой-нибудь глухой, грехи замаливать. А Филарета… – я сделал паузу, – …верни, где сидел. В Антониев монастырь. Под строгий надзор.

– В Сийский, значит… – пробормотал Иов.

– Туда. А как вернешь, – добавил я, – я сам с ним поговорю, потом.

Иов надолго задумался. Он взвешивал. С одной стороны – каноны, с другой – государственная нужда. И мое обещание долгожданного покоя.

– Тяжкий грех на душу берешь, князь, – наконец произнес он. – В дела духовные мирским мечом лезешь.

– Я лишь прошу навести порядок в твоем доме, отче.

Он снова вздохнул.

– …Но ты прав. Смутьяны. Уберу. Будет, по-твоему.

– Благодарю, отче, – я встал и поклонился, а потом сел обратно на лавку.

– Отче, – я помедлил. – Скоро уж собор будет, а как там и что я не ведаю.

Иов посмотрел на меня с удивлением.

– Ты был в самом сердце, когда Бориса на царство ставили. Как это… по-настоящему… происходит? Как решать будут?

Иов усмехнулся. В этом была его стихия, его знание, его власть.

– Это не дело одного дня, князь, – он выпрямился, и усталость на миг отступила. – Это… действо. – Он постучал костлявым пальцем по столу. – Ты думаешь, это как на торгу, кто громче крикнет? Нет.

Он начал объяснять, а я слушал, впитывая каждое слово.

– Собор – это вся земля. Три части, три «чина», как мы их зовем. Первое – «голова». Это мы, Освященный собор – все высшее духовенство. И с нами же Боярская дума.

Я кивнул. Это понятно. Верхушка.

– Второе – «руки». Это «Государев двор». Все твои стольники, стряпчие, дворяне московские, дьяки приказные. Вся военно-служилая и приказная сила.

– А третье? – спросил я.

– А третье – «опора». Сама «земля». Выборные из городов, дети боярские, верхушка купечества, гости.

Я лишь кивал, на каждое слово патриарха.

– И вот они все соберутся в Грановитой палате… – начал я.

– Нет! – Иов прервал меня с неожиданной резкостью. – В том-то и хитрость, княже. Вместе они только на молебне стоят. А думают – порознь. Мы, духовные и бояре – отдельно. Служивые – отдельно. Земля то же, сам по себе.

– Как же тогда решают? – не понял я.

– А так, что нет там голосования, как ты, поди, думаешь, – в его глазах мелькнула насмешка. – Есть мнение. Ты, как глава Думы, ставишь перед ними вопрос. Они расходятся по своим палатам и совещаются. А потом… – он сделал паузу, – …каждая курия подает свой «приговор», да на бумаге. И если во всех трех приговорах будет одно имя… вот, то и есть воля Божья и всей земли. Не крик, а письменный уговор.

Я замер. Это меняло все. Мне нужно было обеспечить не просто поддержку толпы, а три отдельных, согласованных решения.

– Но и это не все, – продолжал Иов, видя мое потрясение. – Твой Собор, княже, не простой. Не совещательный, как при Иоанне Васильевиче, когда царю совет давали. Твой Собор, как и тот, когда Федор помер, он выбирает.

Он подался вперед, и его глаза впились в меня.

– А это, княже, – чин. Когда мы Бориса избирали, одного «приговора» в Кремле было мало. Нужно было представление. Мы шли крестным ходом к Новодевичьему. Мы «умоляли» его. Он «отказывался». Потому что нельзя хотеть власти явно – это гордыня, грех. И только когда «народ», который мы согнали, завыл и заплакал, он «нехотя» согласился, будто жертвуя собой.

«Чертов театр, – подумал я. – Спектакль, срежиссированный от начала и до конца».

– А потом, – Иов договорил, – мы подписали Грамоту. Утвержденную грамоту. Это был… наш уговор. Крестоцеловальная запись. Он держался на клятве, на бумаге.

Он откинулся на лавку, его голос стал тихим, но полным силы.

– И в этом была его власть, князь. От Бога, но и по выбору всей земли – тоже от Бога. Ибо глас народа – глас Божий. Ты же можешь власть и по крови получить, ибо ты урожденный Калитич, но то что собор созываешь, то верно. Меньше потом мордами кривить будут ежели что. Ты в своем праве.

Он поднял на меня свой пронзительный взгляд.

– Помни это, князь, когда будешь свой Собор собирать. Борис был избран законно, но пал, ибо народ увидел в Великом голоде Божий гнев. Люди решили, что Господь не одобрил тот выбор.

Он подался вперед, и его костлявый палец почти ткнул меня в грудь.

– Посему твой Собор должен быть не простым. Он должен быть праведным. Если «земля» почувствует обман или принуждение… если они увидят в твоем выборе не волю Бога, а твою личную волю… то никакой «приговор» не удержат Русь от новой, еще более страшной смуты.

Я медленно кивнул. Я получил то, что хотел. Не просто благословение, а правила игры. И они были куда страшнее, чем я думал.

– Благодарю, отче. Ты открыл мне глаза.

– Отче, раз уж Собор скоро, а там и ты на покой. Тебе приемник нужен, тот кто место тебя встанет. Достойный и мудрый, кто и совет царю будущему дать сможет, и уважать которого будут. Ты подумай, кто может стать патриархом в будущем. Да в Москву зови, надо на него поглядеть, – улыбнулся я, и поклонился, с искренним уважением к этому старому, хитрому политику в рясе, и вышел из кельи.

Дядя Олег, ждавший снаружи, вопросительно посмотрел на меня.

В голове уже билась одна мысль: «Представление. Значит, мне нужен не только Собор. Мне нужен хороший устроитель этого действа».

– Пойдем, дядя, – сказал я, сворачивая к оружейным палатам. – Размяться надо.

Он усмехнулся.

– Давно пора, княже. А то засиделся ты за бумажками, как дьяк приказной.

Мы вышли на задний двор. Скинув тяжелые кафтаны, остались в одних рубахах. Холодный воздух приятно остужал разгоряченную голову.

– На тупых саблях? – предложил Олег, разминая плечи.

– На боевых, – отрезал я. – Только без дури.

Мы встали друг напротив друга. И в следующую секунду мир сузился до лязга стали. Дядя Олег был силен, как медведь, каждый его удар был рассчитан на то, чтобы проломить оборону. Я же был быстрее и хитрее.

Я не дрался – я фехтовал, уходя с линии атаки, заставляя его массивное тело проваливаться в пустоту.

Звяк!

Я отбил его удар и тут же ответил выпадом, целя в плечо.

– Ого! – выдохнул он. – А князь-то наш зубы отрастил!

Были только я, он и сталь. Я выплескивал всю злость и напряжение.

Дзынь!

Наши клинки скрестились у самого лица. Мы стояли, упершись друг в друга, тяжело дыша.

– Хорош, – прохрипел я, отталкивая его.

– И ты не промах, – выдохнул дядя, вытирая пот со лба.

Я опустил саблю. Мышцы приятно гудели, голова прояснилась.

– Пойдем, дядя. Дела… сами себя не разгребут.

Остаток дня прошел в том самом «разгребании». Я ощущал себя тем самым Гераклом, чистящим авгиевы конюшни, только конюшни эти были размером со всю Русь.

Приходили бояре из моего «регентского совета». Власьев принес роспись по прибывающим делегатам Собора – кого, где селить, чем кормить. Хованский отчитался об усилении патрулей на улицах.

Это была нудная, тягучая, бесконечная работа по удержанию власти, которая норовила утечь сквозь пальцы.

Ночь принесла тяжелый, чуткий сон без сновидений. Я провалился в него, как в холодную воду, и вынырнул еще до рассвета.