Дмитрий Шимохин – Концессионер (страница 9)

— Мы этаких дел не касаемся, господин хороший! — виновато пробасил один из них, поймав мой яростный взгляд. — То беда господская, наше дело — сторона!

Я скрипнул зубами. Их можно было понять, но от этого было не легче. Нас было всего трое против целой ватаги. Ялики были уже совсем близко.

— Пали! — скомандовал я, и сухой треск наших штуцеров резким диссонансом пронесся над речной гладью.

Вокруг переднего ялика взметнулись фонтанчики брызг. Раздался вопль, и один из гребцов выронил весло. Но остальные уже открыли ответный огонь. Над яликами расцвели облачка светло-серого дыма, и по борту нашей барки гулко застучали пули.

Разбойники, обозленные отпором, с удвоенной яростью налегали на весла. Они шли на абордаж. Еще минута — и они будут здесь. Пока я торопливо перезаряжал револьвер, один из яликов, самый большой, на носу которого стоял бородатый детина с топором, почти ткнулся в наш борт.

И в этот самый момент, когда столкновение казалось неминуемым, раздался короткий, злой хлопок, совершенно не похожий на грохот наших ружей.

Я обернулся. Ротмистр Соколов, до этого безучастно наблюдавший за происходящим из своей каюты, стоял на палубе. Он не прятался. Он стоял прямо, в своей безупречной форме, и в его руке дымился револьвер «Адамс». Его лицо было абсолютно спокойным, почти скучающим.

Грянул еще один выстрел. Бородач с топором на носу ялика вдруг дернулся, выронил оружие и молча рухнул за борт. Соколов, не меняя выражения лица, плавно перевел ствол. Еще выстрел. Другой разбойник, уже заносивший абордажный крюк, схватился за плечо и с воем повалился на дно лодки.

Ротмистр не стрелял, он работал. Холодно, методично, выцеливая и убирая главарей. Три выстрела — три упавших фигуры. Атака, лишившись предводителей, мгновенно захлебнулась. Гребцы замерли, растерянно оглядываясь. Кто-то заорал, указывая на нас, и, разворачивая ялики так, что они едва не черпали бортом, разбойники бросились назад, к спасительному лесу.

Над рекой снова повисла тишина, нарушаемая лишь стонами раненого на соседней барке. Соколов, не говоря ни слова, так же хладнокровно выщелкнул стреляные гильзы и начал перезаряжать свой револьвер. Он поднял на меня свои серые, ничего не выражающие глаза.

Мой «ангел-хранитель». Мой тюремщик. И, как оказалось, профессиональный убийца. Наша поездка в Петербург только что стала намного интереснее.

Пока мы приходили в себя, один из бурлаков вдруг указал на воду. Из-за борта затопленного ялика, который медленно кружился в течении, показалась голова. Белобрысый парень, совсем еще юнец, дрожа от холода и страха, отчаянно цеплялся за просмоленный борт нашей баржи.

— Эй, паря, плыви, что ли, к нам! — с какой-то странной, сочувственной интонацией крикнул ему «шишка», старший бурлак. — Можно, ваше благородие? — обернулся он ко мне.

— Свяжите его. В ближайшем городе сдадим городовому, — мрачно бросил я.

— Никак неможно, господин хороший! — тут же взмолились бурлаки, обступив меня.

Приказчик вздохнул, вытирая пот со лба.

— Господин Тарановский, надо бы этого отпустить, — сказал он тихо. — Работники знают, что, когда будут возвращаться домой по берегам, разбойники им отомстят. За то, что не сидели смирно. Потому, как кричат им «Сарынь на кичку», так они и идут на нос барки, пока нас грабят.

Я слушал его, и во мне боролись злость и холодный расчет. Я, привыкший к тому, что врага уничтожают, столкнулся с другой, вязкой, как речной ил, логикой. Вечером, когда мы встали на якорь у пустынного берега, а бурлаки, накормив и обогрев спасенного разбойника, отправили его восвояси, приказчик подсел к нашему с Соколовым костру.

— На Каме еще не так, а вот на Волге — ухх! — начал он, раскуривая трубку. — Есть там у них главный, Иван Фадеич. Говорят беглый солдат. Обирает всех богатых, а особливо купцов! Как узнает, что какой купец едет с деньгами, подстережет, все заберет, но на дорогу всегда оставит и отпустит с миром.

Соколов, до этого молча чистивший свой револьвер, хмыкнул, но ничего не сказал.

— А бедных не трогает, — с явным уважением продолжал приказчик. — Напротив, иной раз и помогает. Одного помещика, что мужиков своих тиранил, навестил, советовал человеколюбивее быть, а то, мол, накажет. А у опекуна, что сироту притеснял, все деньги забрал да сироте и отдал. Одного исправника, взяточника большого, так и вовсе высек прилюдно!

Я слушал эти байки с профессиональным интересом. Это был не просто разбой. Это была альтернативная власть, неписаный кодекс, рожденный в ответ на беззаконие власти официальной. Иван Фадеич был не атаманом шайки, он был вождем своей вольницы, судьей и защитником для тех, кому некуда было больше идти.

— И что, никакой управы на него нет? — спросил я.

Приказчик хитро усмехнулся.

— Ну, после случая с исправником, понятное дело, гонялись за ним. Раз окружили его в деревне, почитай, пятьсот человек — и казаки, и солдаты. А он что? Позвал хозяина избы, дал ему пятьсот рублей — а изба и ста не стоила — и велел поджигать. Как все запылало, народ расступился, а он на двух тройках сквозь огонь и дым — да и был таков! Казаки в погоню, настигать стали. А он им ассигнации кидает! Пока те подбирали, он и ушел.

Он замолчал, с удовольствием затягиваясь дымом.

— Обыкновенный преступник, — ровным голосом произнес Соколов, закончив с оружием. — Романтизированный чернью. В конце концов, все они кончают одинаково: либо на каторге, либо с пулей в брюхе.

Я промолчал.

Ротмистр видел лишь нарушение закона. А я видел человека, который на этой дикой земле создал свои правила. Свою армию. И я невольно примерял эту дикую историю на себя, на свою маньчжурскую вольницу, и понимал, что между мной и этим Иваном Фадеичем куда больше общего, чем между мной и ротмистром Соколовым. Мы оба были теми, кто переходит границу. Просто границы у нас были разные.

Наконец, спустя недели, показавшиеся вечностью, наш караван добрался до Нижнего Новгорода. Здесь, у слияния Оки и Волги, заканчивалась дикая, речная часть нашего пути. Здесь начиналась цивилизация. Я стоял на гудящей пристани, вдыхая смешанный запах рыбы, угля и свежего хлеба, и чувствовал, как земля под ногами кажется непривычно твердой.

Но радость была недолгой. Весенняя распутица, от которой мы бежали, здесь была в самом разгаре. Тракты превратились в непролазные болота, и почтовые кареты, как мне сообщили, ходили нерегулярно, застревая на каждой версте. Но в Нижнем была железная дорога. Чугунка до Москвы, открывшаяся всего год назад.

И вот я стоял на пристани перед выбором. Прямо отсюда, с вокзала, я мог сесть на поезд и через сутки быть в Москве, а оттуда рукой подать до Петербурга, до моих великих дел. Но Ольга… Ее имение в Гороховце находилось прямо по пути следования поезда. Соблазн сойти с состава, сделать крюк и хотя бы на один день, на один час заехать к ней, увидеть ее, был почти невыносим.

— Наш маршрут, господин Тарановский, — Иркутск-Петербург, — раздался за спиной холодный, ровный голос ротмистра Соколова. — Без отклонений.

Я обернулся. Мой «ангел-хранитель» смотрел на меня своими бесцветными глазами, и я понял, что он читает мои мысли.

— Ротмистр, — сказал я тихо. — У меня там… дела. Семейные. Неотложные.

— Мой приказ не предусматривает семейных дел, — отрезал он.

— Приказ предусматривает доставить меня в столицу. Я не собираюсь бежать. Я лишь прошу о небольшой остановке. Разумеется, — я выдержал паузу, — все неудобства и расходы, связанные с нарушением графика, как для вас, так и для ваших людей, я готов щедро компенсировать.

Я смотрел ему прямо в глаза, и в моем взгляде была не просьба, а деловое предложение. Он молчал несколько секунд, взвешивая на невидимых весах приказ, риск и пачку ассигнаций, которая маячила за моими словами.

— Один день, — наконец произнес он. — Не больше.

Мы сошли с поезда на маленькой станции в Гороховце. После Сибири здешняя весна казалась чудом. Воздух был влажным и пах прелой землей, набухшими почками. Березовые рощи, стоявшие вдоль дороги, были окутаны нежной, прозрачной зеленой дымкой, словно кто-то набросил на них тончайший газовый платок. Весь мир, казалось, просыпался, дышал надеждой, и мое сердце стучало в такт этому пробуждению.

Я нанял брички, и наш маленький отряд — я и молчаливые жандармы Соколова — поскакал в сторону имения Левицких. Я представлял себе эту встречу сотни раз. Как она выбежит на крыльцо, как я соскочу с коня, как обниму ее… Сердце замирало от этого предвкушения.

Вот и знакомый поворот, вот ограда, вот аллея, ведущая к дому.

И тут я замер, натянув поводья.

Господский дом был заколочен. Все окна, и на первом, и на втором этаже, были наглухо забиты крест-накрест серыми, потемневшими от времени досками.

Глава 6

Дернул тяжелую дубовую дверь — заперто. Я стучал, кричал, звал Ольгу, но в ответ мне была лишь гулкая тишина и вой ветер в голых ветвях деревьев.

Наконец, в маленьком сторожке у ворот я обнаружил признаки жизни — из трубы в тонкий дымок. Дверь мне открыл сгорбленный, высохший старик, в котором я с трудом узнал бывшего слугу Ольги. Он уставился на меня, как на привидение.

— Барин… Владислав Антонович… — прошамкал он, не веря своим глазам. — Живой…

— Что здесь случилось⁈ — прорычал я, хватая его за воротник тулупа. — Где Ольга? Где все⁈