Дмитрий Шимохин – Господин Тарановский (страница 40)

— А у моих солдат, пан Иван, в руках не фитильные мушкеты, а лучшие британские винтовки «Энфилд». Они уже имеют прекрасный опыт войны с бунтовщиками. Знаете, что это за армия? Думаете, обычная восточная орда? Нет, сударь! Этот корпус создали английские негоцианты. Именно он раздавил тайпинов, сделав то, на что оказалась неспособна трехмиллионная цинская армия.У вас нет ни единого шанса, «Тарановский». Я раздавлю вас, как таракана. Медленно. С удовольствием.

Я молчал. Левицкий рядом со мной тяжело дышал, его лицо пошло красными пятнами от бешенства. Но я знал, что он не сделает глупостей.

Тэкклби, видя мое молчание, расценил его как признак страха. Он со снисходительным презрением улыбнулся.

— Но я прежде всего — деловой человек. Ведь вы, потерпев поражение в Силинцзы, непременно отступите к приискам, не так ли? А я не желаю гоняться за вами по горам. Это плохо для бизнеса. И я буду так любезен, что предложу вам выход.

Он сделал широкий жест рукой, указывая на север, в сторону Амура.

— Убирайтесь. Уходите за Амур, откуда пришли. Забирайте своих бандитов, своих шлюх, свои пожитки. Я даже разрешу вам забрать все то золото, что вы успели намыть здесь. Мне оно не нужно. Скоро тут будут машины из Ньюкастла и Шеффилда. С их помощью я намою в сотни раз больше, чем вы — лотками и шайками.

Он достал из жилетного кармана золотые часы на цепочке, щелкнул крышкой.

— Просто исчезните, — процедил он. — Чтобы духу вашего здесь не было.

— Даю вам время до рассвета. Если к восходу солнца ваш город не будет пуст, я отдам приказ к штурму. И поверьте мне, пан Иван, я сотру этот город с лица земли вместе с вами.

Он захлопнул часы. Щелчок прозвучал как выстрел в тишине.

— Это мое последнее слово.

Тэкклби отвернулся, давая понять, что аудиенция окончена. Мандарин, так и не открыв глаз, выпустил очередное облако дыма.

Я стоял и смотрел в спину англичанину.

Во мне не было гнева. Не было страха. Была только ледяная, кристальная ясность. Он был уверен в своей победе. Он был уверен, что сломал меня. Он был уверен, что его пушки и его «Энфилды» — это абсолютная сила.

Он ошибался.

Не сказав ни слова, я просто развернулся и пошел обратно, к разрушенным воротам Силинцзы. Левицкий и Сафар, бросив на врагов полные ненависти взгляды, двинулись следом.

Мы шли по выжженной земле, под прицелом тысяч глаз.

Переговоры были окончены. Ультиматум был получен.

И у нас была одна ночь, чтобы дать на него ответ. Ответ, который мистер Тэкклби не забудет никогда.

Глава 18

Глава 18

План был дерзким, почти самоубийственным. Опасно, но ничего другого у нас не было.

Всю ночь я просидел, пытаясь начертить маршрут. Пробраться к вражеской батарее означало вскарабкаться по скалам, которые, по мнению цинских генералов, были совершенно непроходимы, затем — пересечь несколько верст «ничейной земли». Любая тропа могла выводить прямо на секретный дозорный пост. А «секрет» — это вам не сонные часовые у пушек. Они явно будут настороже. И кто кого первым заметит и «снимет» — это тот еще вопрос.

Пока я ломал голову, как все половчее устроить, дверь в подвал скрипнула. На пороге стоял часовой.

— Ваше благородие, тут к вам Очирка пришел! Нанаец наш!

Не успел я удивиться, как в подвал, отстранив часового, шагнул невысокий, жилистый воин в потертой кожаной куртке и волчьей шапке. Конечно же, я узнал его мгновенно.

— Очир!

— Курила-дахаи, — он склонил голову, и в его узких, видящих все насквозь глазах блеснула неподдельная радость. — Здравствуй, великий тай-пен!

Появление Очира было как нельзя кстати.

— Ты какими судьбами здесь? Я думал, вы далеко, на приисках.

— Согласно указания Владимир-дахаи, мы охраняли дальние прииски, Тигровый Зуб и Золотой Дракон, — просто ответил он. — Но там все спокойно. А когда пришла весть, что цинские собаки окружили твой город, а ты вернулся, я оставил половину своих воинов присматривать за горами, а сам пошел сюда. Мои люди ждут. Их немного, всего три десятка. Но ты знаешь нас. Наши ножи остры, а шаг — тише, чем у рыси.

Очир подошел к столу и презрительно хмыкнул, глядя на мои карты.

— Мертвая бумага, дахаи. Она не покажет тебе волчью тропу или место, где осыпаются камни. Ты хочешь пройти через горы. Ночью. Тихо. Я прав?

Я молча кивнул.

— Тогда тебе нужен проводник. Тот, кто родился здесь, а не тот, кто нарисовал их на бумаге. Я пойду сам. Прямо сейчас. И к закату я найду тебе дорогу. Путь, о котором не знают даже духи.

Он уже развернулся, чтобы уйти, но я остановил его.

— Хорошо, Очир. Но когда я поведу отряд, твои люди…

— Мои люди пойдут с тобой, дахаи, — закончил он за меня с суровой усмешкой. — Где вождь — там и его воины.

Развернувшись он просто ушел, оставив меня уверенностью, что этой ночью мы пройдем.

В ожидании возвращения разведки я собрал в подвале командиров штурмового отряда — урядника Елисея, Лян Фу, Софрона.

На полу, из обломков кирпича и песка, я соорудил грубый макет местности.

— Слушать всем внимательно, — говорил я, водя по макету прутом. — Повторять не буду. Очир и его нанайцы идут первыми. Они — наши глаза и уши. Они снимают внешние посты. Лян Фу, — я посмотрел на китайского командира, — твои арбалетчики идут за ними. Ваша задача — батареи. Полная, абсолютная тишина. Ни один часовой не должен крикнуть.

Я перевел взгляд на Елисея.

— Урядник, твои ребята — вторая волна. Группа зачистки. Ножи и револьверы. Вы прикрываете китайцев — если им не удастся бесшумно уничтожить врага, придется пустить в дело огнестрел. Но никакой стрельбы без нужды! Только в крайнем случае! И помните: наша цель — подорвать большие пушки!

Приближалась полночь, когда в штаб беззвучно вошел Очир. Он выглядел уставшим, но плоское, скуластое лицо оставалось бесстрастным. Он молча подошел к столу, взял кусок угля и на чистом листе бумаги быстрыми, уверенными штрихами набросал схему.

— Вот, дахаи, — он ткнул пальцем в одну точку. — Здесь был пост. Десять человек. Они теперь спят, и уже не проснутся. Здесь, — палец сместился, — «живые камни». Осыпь. Проходить надо по верху. И вот отсюда, — он прочертил финальную линию, — выход прямо в тыл к большим пушкам. Я проведу.

Внимательно посмотрев на его рисунок, затем на командиров, я кивнул. Все было готово.

— Выступаем! Вперед!

В час Быка, когда ночь густа, как деготь, сотня призраков выступила из города сквозь пролом в стене. Сажа, смешанная с жиром, превратила наши лица в неразличимые черные маски. Она въелась в кожу, пахла гарью и решимостью.

В последний раз перед делом я прошел вдоль молчаливого строя. Пятьдесят бойцов Лян Фу, проверяли свои арбалеты «Джугэ Ну». За спиной у каждого туго набитый колчан — результат отчаянного труда всего города. Пятьдесят стрел на душу. Рядом стояла моя русская группа — тридцать отборных чертей из каторжных и казаков. Кто-то молился, другие возилась с пеньковыми веревками, проверяли револьверы и прилаживали снаряжение так, чтобы ничего не брякало. Ну и ребята Очира, конечно же.

Мы ушли через пролом в стене. Тьма тут же проглотила нас, безлунная и абсолютная. И сразу — вверх.

Скала встретила холодом, проникавшим сквозь перчатки до самых костей. Я шел первым, пробуя каждый уступ, каждый выступ, прежде чем перенести вес. Ледяной ветер свистел в ушах, пытаясь оторвать от горы, сбросить в черную, бездонную пустоту. За мной, единой цепью, дыша в затылок, шли остальные. Шаг. Вдох. Скрежет подкованного сапога по камню. Тишина, только ветер свистит в горах. На самых отвесных стенах вниз летели веревки. Ладони горели, в легких не хватало воздуха.

Наконец, гребень. Измученные, мы вывалились на узкое плато, жадно хватая ртом разряженный, режущий воздух.

И замерли.

Внизу долина кишела огнями. Огромный раскаленный уголь, оставленный богами на черном бархате земли. Тысячи костров, сотни фонарей. Вражеский лагерь дышал, жил, не подозревая, что смерть уже смотрит на него сверху.

Ветер здесь, наверху, пел свою песню. Он завывал в камнях, шелестел в редких пучках сухой горной травы, и в этом сухом, вечном шелесте тонули и наши шаги, и наше рваное дыхание. Где-то внизу, в пропасти, пронзительно и тоскливо вскрикнула ночная птица. И снова — только ветер.

Теперь — вниз. Спуск был не легче. Тенью скользя между гигантскими, похожими на спящих чудовищ валунами, мы приближались к врагу.

И вот, в одной из лощин, мы увидели его. Слабый, оранжевый отсвет, дрожащий на камнях. Костер.

Цель была близка.

Я лежал на холодном граните уступа, и долина была подо мной, как на ладони. Там, внизу, у рыжего языка догорающего костра, жили своей последней минутой десять человек. Их беззаботный смех долетал до нас, приглушенный расстоянием. Пахло дымом и вареным рисом. Кто-то из них затянул заунывную, тягучую песню.

Жестами я расставил своих бойцов. Лян Фу, чье лицо в темноте казалось вырезанным из черного дерева, понял меня без слов. Его арбалетчики, змеями скользя по скалам, взяли часовых в полукольцо. За ними, припав к земле и обнажив сталь, замерла моя русская группа.

Я поднял руку. Песня внизу оборвалась на высокой, тоскливой ноте. В наступившей тишине моя рука, замершая на мгновение, рухнула вниз.

Воздух пронзил короткий, злой свист, и тут же оборвался глухими, мокрыми шлепками.

Голова певца откинулась назад под неестественным углом, из горла торчал черный дротик. Человек с чашкой в руках рухнул лицом прямо в огонь, взметнув сноп шипящих искр и омерзительный запах горящей ткани. Третий вскочил, хватаясь за грудь, из которой ежом торчали стрелы, и его предсмертный хрип потонул в бульканье собственной крови.