Дмитрий Шимохин – Господин Тарановский (страница 20)

По рядам наших каторжан пронесся восторженный, хриплый рев. Офицеры оживленно обменивались впечатлениями, не стесняясь самых сильных эпитетов. Даже Гурко, опытный вояка, смотрел то на ракетный станок, то на дымящуюся вдали воронку с выражением мрачного уважения. Монголы, поднявшись с земли, теперь смотрели на нас не с любопытством, а с суеверным, почти религиозным ужасом.

— Скобелев! Взять двоих казаков, промерить дистанцию шагами! — приказал я.

Молодой корнет, сияя от восторга, вскочил на коня и понесся исполнять приказ.

Через полчаса он вернулся.

— Тысяча семьсот двадцать шагов, ваше высокоблагородие! Ровно!

Я удовлетворенно кивнул. Конечно, это было далеко до изящных, очень точных и дальнойбойных ракет генерала Константинова, бивших на три, а то и на четыре тысячи шагов. Мои изделия были грубыми, кустарными, их точность оставляла желать лучшего. Но для цинских войск, вооруженных в лучшем случае гладкоствольными пушками и фитильными ружьями, это было грозное оружие, способное сеять не только смерть, но и панический, парализующий ужас. А мне пока не нужно было ничего другого.

И пусть я не добился союза с местным князем, зато создал тридцать, неоспоримых аргументов в будущем споре. А сколько их еще будет! И пусть мы все еще одни в этой враждебной земле, но одиночество наше стало вооруженным и очень, очень опасным.

Прошла неделя лихорадочной работы в лагере и глухого, томительного ожидания. Мои приказы выполнялись с безукоризненной точностью. Пржевальский с Ханом и казаками растворились где-то на юго-востоке, и я ждал от них вестей. Наш лагерь превратился в маленький, бурлящий муравейник, чужеродный и непонятный этой древней степи. Дым из кузницы смешивался с дымом походных кухонь, над плацем не утихали команды Баранова, а у склада росла аккуратная горка ящиков с готовыми ракетами.

Экономическая экспансия тоже приносила плоды. Слух о щедром урусском нойоне, платящем золотом, разлетелся по улусам. Каждый день к лагерю подходили караваны: монголы приводили на продажу двугорбых, невозмутимых верблюдов, привозили тяжелые, скрипучие телеги на огромных деревянных колесах. Я скупал все, решая проблему распутицы. В общем, наш обоз удалось переоснастить с розвальней на повозки и вьючных верблюдов. А вот добровольцев, увы, не было.

— Не идут, господин Тарановский, — разводил руками офицер, которого я поставил руководить вербовкой. — Хоть золотом их осыпь. Телегу привезти, верблюда продать — это пожалуйста. А как скажешь «в солдаты» — мотают головой и бормочут что-то свое. Говорят, война — дело нойона. А их нойон воевать не приказывал.

Нда, блиннн…. Сотни людей, тысяча стволов лучшего в мире оружия, деньги, ракетные технологии. Но без поддержки местного населения я был здесь никем — занозой в теле степи, которую рано или поздно вырвут и бросят в огонь. Впервые за долгое время я почувствовал, что зашел в стратегический тупик.

Я стоял на невысоком холме, глядя на свой лагерь. Тупик. Холодный, вязкий, беспросветный. У меня были лучшие в мире винтовки и тридцать огненных демонов, готовых к полету. Но я не мог найти людей, которые понесут их в бой.

Я пустился к мастерским, просто чтобы занять руки, проверить еще раз крепления на пусковом станке. И замер.

К огороженной площадке, где стояло наше «чудо-юдо», приближалась странная процессия. Впереди, оживленно жестикулируя и что-то вдохновенно рассказывая, шел Изя Шнеерсон. А за ним, внимая каждому его слову с выражением глубочайшего, почти научного интереса на лицах, следовали двое… гэгэнов. Те самые буддийские ламы в тяжелых, шафраново-бордовых одеяниях.

Картина была настолько дикой, что я на мгновение потерял дар речи. Мой одесский авантюрист вел представителей высшей духовной власти степи на экскурсию в мой секретный арсенал.

Я шагнул им навстречу, но Изя сделал мне знак рукой, мол, не мешай, идет процесс. Он подвел лам прямо к пусковому станку. Они смотрели на грубый деревянный желоб с почтительным любопытством, как на священный артефакт.

— … И вот сюда, — вещал Изя, пересыпая русскую речь известными ему монгольскими словами и активно помогая себе руками, — ложится само тело Огненного Дракона. А душа его — внутри. Понимаете? Душа — это великий огонь, который мы, урусы, научились заключать в железо.

Ламы переглянулись и что-то быстро, гортанно сказали.

— Они спрашивают, — обернулся ко мне Изя, на секунду переключившись в режим переводчика, — можно ли считать этот огонь проявлением силы гневного Махакалы, Защитника Учения?

Я молча смотрел на него, пытаясь понять, сплю я или нет. Изя, не дожидаясь моего ответа, снова повернулся к гэгэнам.

— О, мудрейшие! — провозгласил он с видом пророка. — Вы зрите в самый корень! Конечно! Это и есть дыхание Великого Защитника! Русский Белый Царь — его земное воплощение на Севере, а мой нойон, — он сделал почтительный жест в мою сторону, — его правая рука. Он принес этот священный огонь сюда, чтобы покарать врагов истинной веры — пекинских чиновников, что забыли законы предков!

Ламы снова закивали, их лица выражали полное понимание и глубокую задумчивость. Они обошли станок кругом, осторожно потрогали холодное дерево, заглянули в пустой желоб.

Наконец, они поклонились сначала станку, потом мне, затем Изе, сложив ладони у груди, и, не сказав больше ни слова, удалились в сторону своей кумирни, погруженные в глубокие размышления.

Изя проводил их взглядом и повернулся ко мне, сияя, как начищенный самовар.

— Что это, черт возьми, было? — наконец выдавил я, когда в моей голове хоть что-то начало укладываться.

Изя просиял, как медный таз на солнце.

— Курила, я вас умоляю! Это же проще, чем обдурить английских банкиров и вытянуть у них акции ГОРЖД по дешевке! Ты таки должен помнить что я неплохо волоку в языках. Ну вот: пока я сидел на прииске, немного выучил маньчжурский. У нас там манчжур было как собак нерезаных. А когда мы приехали сюда, я слушаю этих людей, слушаю… и понимаю, что ничего не понимаю! Вроде на одном языке говорят, но слова все какие-то непонятные — как сказал Мойша Боруху, когда он попросил взаймы денег! Хоть плачь!

Он театрально всплеснул руками.

— Но потом до меня дошло! Они говорят точь-в-точь как маньчжуры, просто некоторые слова у них произносятся по-иному! Я просто подошел к этим ученым господам, — он с уважением кивнул на храм, — сказал им пару слов по-маньчжурски, они мне ответили, как это будет на их языке… И все! Немного практики, и за три дня я уже могу болтать с ними о погоде, о Вечном Небе и о ценах на бараний жир!

Услышав это, я едва сдержался, чтобы не расхохотаться в голос. Этот тип куда угодно пролезет!

— Постой-ка, Зосим, — сказал я, используя его христианское имя. — Ты же у нас вроде как крещеный, православный… Неужели решил в буддизм удариться на старости лет?

Изя хитро подмигнул, и в его глазах блеснули веселые бесенята.

— Курила, я тебя умоляю! Бог — он один, просто пророки разные. А хороший бизнес, — тут он сделал многозначительную паузу, — можно делать с любым из них.

Тем временем приведенные им ламы осторожно приблизились к ракетному станку и начали его рассматривать, бормоча какие-то мантры.

— Так, ладно, умник. А кого и зачем ты сюда привел? Что они делают?

— Ой-вэй, Курила, ты же неделю уже в Монголии! Неужели ты не знаешь, что ламы тут — самые уважаемые люди?

Он понизил голос до заговорщицкого шепота, кивая в сторону лам, которые с благоговением разглядывали наш станок.

— Но это, Курила, не самое главное! Для них вот эта деревяшка, — он ткнул пальцем в пусковой желоб, — это магический предмет, огненный алтарь. Один твой друг рассказал им, что ты — великий шидтэн, колдун, который умеет призывать с небес огонь гневных божеств. И собираешься с помощью этого огня покарать врагов истинной веры — пекинских чиновников!

Глава 10

Глава 10

Мы сидели в штабной палатке. Керосиновая лампа на столе шипела, отбрасывая на брезентовые стены резкие, дергающиеся тени. Между мной и Изей лежала развернутая карта Монголии и Северного Китая.

Снаружи доносились привычные звуки лагеря: глухой кашель часового, перестук копыт, далекий смех у костра. Но здесь, внутри, воздух был наэлектризован.

Я молча смотрел на карту, барабаня пальцами по столу. В голове крутились шестеренки, перемалывая факты. Ракеты сработали, и показала наши возможности для местных. Но армия не росла. Монголы смотрели на нас как на диковинку, но умирать за чужаков не спешили.

Подняв голову и посмотрел на Шнеерсона. Он сидел напротив, все еще возбужденный своим успехом у «ракетного алтаря», и в его глазах горел тот особый огонек, который появлялся всегда, когда пахло большой игрой.

— Расскажи мне про этих… лам, — потребовал я. — Ты с ними уже вась-вась. Насколько они здесь главные? Кто на самом деле принимает решения в степи? Князь или монах?

Изя откинулся на спинку складного стула, сцепил пальцы в замок и посмотрел на меня с видом профессора, объясняющего первокурснику азбучные истины.

— Ой-вэй, Курила… Ты смотришь на них, как на наших попов — кадилом помахал, молебен отслужил и пошел водку пить. А здесь все иначе. Здесь монастырь — это не просто церковь. Это банк, это суд, это министерство правды и биржа труда в одном флаконе.