Дмитрий Шимохин – Господин Тарановский (страница 19)

Он замолчал, и эта картина — пирамида из голов посреди степи — встала между нами невидимой стеной. Все мои аргументы о выгоде и оружии казались теперь пошлой, неуместной болтовней.

— Ты говоришь, Цин слаб, — продолжил нойон уже другим, жестким тоном. — Но его слабость — далеко, за Великой стеной. А здесь, в двух неделях пути от моего стойбища, в Улясутае, стоит их гарнизон. Их тысячи тысяч, урусский нойон. Тысячи тысяч. А вас — горстка. Кто защитит мои юрты и моих детей, когда вы уйдете в свой поход на юг? Ты?

Я молчал. По-своему он был абсолютно прав. Мой план, такой логичный и безупречный на карте в Иркутске, здесь, в этой юрте, разбивался о простую, жестокую реальность. Я попытался было сказать, что мой отряд стоит сотен цинских солдат, но осекся, увидев холодное презрение в его взгляде.

Он понял, что у меня нет ответа и, поднявшись, дал мне понять, что разговор окончен.

— Ты — гость на моей земле, — произнес он, соблюдая древний закон. — И я не выгоню тебя. Разбивайте свой лагерь у дальнего ручья. Но помощи от меня не жди. И не смейте трогать моих людей или мой скот.

Мы вышли из юрты в холодные, серые сумерки. Возвращались к своему отряду в гнетущей, тяжелой тишине. Офицеры были мрачны и злы. Я же прокручивал в голове каждую фразу, каждый взгляд, каждый жест.

Нда, блин. Восток — дело тонкое. Мы проиграли сейчас не потому, что мое предложение было плохим или нойон — трусом. Просто я с самого начала говорил не на том языке. Пришел к ним, как к дикарям, пытаясь купить их верность оружием и напугать силой.

Вновь я окинул взглядом холодную, серую степь вечернюю степь, всю в проплешинах не растаявшего снега. Разочарование, горькое, как полынь, все еще стояло в горле. Но времени на рефлексию не было. Если гора не идет к Магомету, значит, нужно построить вулкан у ее подножия.

Вернувшись в лагерь, я не стал делиться с остальными деталями провала. Они увидели все по нашим лицам. Не дожидаясь вопросов, я собрал командиров.

— Лагерь перенесем сюда, — я ткнул пальцем в карту, указывая на долину у ручья. — Укрепляемся по всем правилам. Часовые, секреты, дозоры. Мы на чужой земле.

Затем я подозвал Пржевальского.

— Николай Михайлович, хватит сидеть без дела. Берите десяток казаков и Хана. Ваша задача — разведка на юго-восток. Мне нужны сведения о бродах, колодцах, пастбищах. Все, что сможете найти. Хан, — я повернулся к проводнику, — твоя задача отдельная. Ищи дунган. Ищи их беженцев. Мне нужны их сабли и их ненависть к маньчжурам. Действуйте.

— Изя! — крикнул я. — И ты, Соломенцев! Пустите слух, Урусский нойон покупает верблюдов и телеги. Много. Платит чистым серебром, не торгуясь. Нанимает погонщиков и проводников. Платит щедро. Пусть эта новость летит по степи быстрее ветра.

Но главный приказ был отдан для себя. Пора было доставать из рукава козырь, который я приберег на крайний случай.

— Далее. Господам командирам — отобрать мне из каторжан всех, кто на «ты» с металлом. Кузнецов, слесарей, мастеровых с заводов. Всех сюда. устроим здесь передвижную мастерскую.

На лицах офицеров отразилось недоумение. Какая мастерская в голой степи? Впрочем, перечить никто не посмел.

На следующее утро уже в новом лагере, специально расчищенной и огороженной площадке кипела работа. Из недр одного из саней, под моим личным присмотром, извлекли тяжелые, промасленные части мощного винтового пресса. Бывшие каторжане, угрюмые мужики с лицами, будто высеченными из камня, на глазах преображались. В их руках знакомые инструменты — молотки, зубила, гаечные ключи — казались продолжением их самих. Забыв о каторжном прошлом, они с азартом собирали знакомый механизм, переругиваясь вполголоса по-заводскому.

Вскоре бывший кузнец, здоровенный детина Ивашка, сноровисто раздувал походный горн. Вскоре над лагерем поплыл запах раскаленного железа и каменного угля. На столы, поставленные поодаль под усиленной охраной, выложили мешки с селитрой, серой, углем и самые ценные ящики — с динамитными шашками и мотками бикфордова шнура. Наш маленький, импровизированный арсенал начал свою работу.

Я лично показывал технологию, которую подсмотрел у Константинова.

— Смотри сюда, — говорил я, отмеряя компоненты для пороховой мякоти. — Пропорция — ключ ко всему. Ошибешься на фунт — и вместо ракеты получишь просто-напросто сраный фейерверк, который повеселит китайцев. А нам надо, чтобы они в штаны наложили. Понял?

Готовую смесь засыпали в тяжелую стальную пресс-форму. Двое дюжих каторжан, сплюнув на ладони, навалились на рычаг винтового пресса. Раздался протяжный, мучительный скрип металла.

— Жми! Еще жми! — командовал я.

Из формы извлекли плотный, твердый, как камень, пороховой цилиндр с идеальным каналом по центру.

— Вот. Это — сердце ракеты, — я поднял его, показывая остальным. — От него зависит, полетит она или взорвется у нас под ногами.

Работа пошла. Одна группа под моим руководством прессовала топливные шашки. Другая, под началом некоего Ивана Москвина, знакомого с жестяными работами, кроила листовое железо, сворачивала его в трубы на специальной оправке и скрепляла швы заклепками. Люди Потапова приклепывали к готовым корпусам простые крестообразные стабилизаторы.

Самую опасную часть — снаряжение боеголовок — я никому не доверил. Вместе с одним из каторжан, Антипом Никодимычем, бывшим горным мастером-штейгером, молчаливым стариком, мы работали в отдельной палатке. Аккуратно, без единого лишнего движения, укладывали желтоватые динамитные шашки в носовые конуса, присоединяли капсюли-детонаторы и выводили наружу выверенный до дюйма бикфордов шнур. И лишь когда я убедился, что Антип понимает что делать и не наломает дров, доверил ему начинять боеголовки без моего участия.

К вечеру первая ракета была готова. Тяжелая, около пяти футов длиной, смертоносная сигара из черного кровельного железа. Мы осторожно уложили ее в ящик с мягкой пеньковой куделью. За пару дней работы у стены палатки вырос целый штабель таких ящиков. Тридцать штук. Тридцать крылатых демонов, рожденных здесь, в сердце дикой степи.

Теперь нужен был пусковой станок.

По моему чертежу те же мастеровые-каторжане, Иван Москвин и Антип Никодимыч Трегубов, войдя во вкус, за полдня сколотили и оковали железом простой, но надежный пусковой станок. Он представлял собой массивный деревянный желоб, установленный на треноге, с примитивным механизмом вертикальной наводки — дугой с отверстиями, в которые вставлялся стальной штырь, фиксируя угол возвышения.

Для испытаний мы выбрали широкую, пустынную лощину в версте от лагеря. На склоне противоположного холма в качестве мишени темнело одинокое, скрюченное дерево. Весть о готовящемся «файер-шоу» разнеслась по лагерю, и к месту испытаний стянулись все, кто не был в карауле. Поодаль толпились местные монголы, во множестве околачивавшиеся вокруг нашего лагеря. Они держались поодаль, с любопытством и недоверием глядя на происходящее.

Первую ракету осторожно заложили в желоб. Вокруг, перешучиваясь и зубоскаля, собрались все свободные от службы офицеры. Пришли и Гурко с Черновым, их лица были серьезны и сосредоточены.

— Ну-с, господа, не взорвется ли это чудо-юдо на старте? — с усмешкой проговорил молодой поручик, стоя на безопасном расстоянии.

— Я бы посоветовал вам, поручик, отойти еще дальше, — сухо парировал Чернов. — Есть у меня подозрение, что эта штуковина полетит не вперед, а назад. Прямо в нас.

Один из наших «варшавских» добровольцев, бывший артиллерийский фейерверкер по имени Платон Обухов, прекрасно знавший ракетное дело, подошел к станку. Его руки, привыкшие к пороху, заметно дрожали от волнения. Он еще раз проверил крепление и поднес к бикфордову шнуру тлеющий фитиль.

— Огонь! — скомандовал я.

Шнур зашипел, извергая сноп злых, желтых искр. Офицерские шуточки мгновенно стихли. Секунда напряженной, звенящей тишины, и затем…

Оглушительный, яростный рев разорвал воздух. Из задней части ракеты вырвался ослепительный столб огня и дыма, и черная сигара, сорвавшись с направляющих, огненным змеем устремилась в серое небо. Монголы, стоявшие в отдалении, с криком ужаса повалились на землю, закрывая головы руками. Мои собственные офицеры инстинктивно пригнулись. Ракета летела, оставляя за собой густой, белый шлейф, и этот полет был завораживающим и страшным.

Мы все, задрав головы, следили за ней. Ракета описала длинную, пологую дугу и, достигнув высшей точки, начала снижаться.

Спустя несколько вечно долгих секунд на склоне холма, далеко за деревом, вспыхнула яркая вспышка. И лишь потом до нас донесся глухой, сотрясающий землю грохот взрыва. В небо поднялось облако черной земли, камней и грязного снега. Монголы в ужасе закричали, вознося руки к небу. Похоже, ракета произвела на них неизгладимое вмечатление!

— Перелет! — выкрикнул кто-то из офицеров, и в его голосе уже не чувствовался скепсис, — скорее бодрая готовность «вписаться» в происходящие на его глазах испытания.

— Угол меньше! — скомандовал я.

Вторую ракету зарядили быстрее. Я лично проверил угол наклона. Снова команда «огонь», дикий рев, и огненная стрела вновь прочертила небо дымным следом. На этот раз она летела ниже, быстрее. Удар пришелся точно в основание холма, шагах в тридцати от дерева-мишени. Взрыв был таким мощным, что несчастное дерево покачнулось, теряя сучья с одной стороны.