Дмитрий Шимохин – Фартовый (страница 53)

Обнажилась кожа. Васян тут же мазнул по ней грязью с пола. Теперь ноги выглядели так, будто конь постоянно спотыкается и падает.

Таким же макаром он выстриг шерсть на бабках, у самых копыт.

— Засечки, — пояснил Ипатьич, наблюдая за процессом. — Мол, нога об ногу бьет на ходу. Тоже примета дурная.

После Васян взял горсть соли, плюнул в нее для вязкости и начал с силой втирать в надбровные дуги коня, прямо над глазами.

— Соль волоски поднимает и белесыми делает, — пояснил он хмуро. — Будет выглядеть, будто седой он. Старый пердун, а не жеребец.

Под конец Ипатыч принес ведро воды и кусок мыла. Работая вместе, они с Васяном взбили пену, густо намазали лоснящиеся бока битюга, дали чуть подсохнуть, чтоб шерсть слиплась сосульками, а потом щедро сыпанули сверху пыли и трухи. В хвост и гриву, до этого расчесанные, добавили колючих репьев и пучок соломы.

Мы отошли на пару шагов. Теперь перед нами стояла уставшая, неухоженная, битая жизнью животина. Шерсть тусклая, клочковатая, на морде седина и непонятное бурое пятно, колени сбиты, хвост в репьях. Только глаза выдавали молодой огонь. Но кто ж в глаза смотреть будет?

— Страшон, — с уважением признал Ипатьич. — Аккурат как моя жизть опосля запоя.

— То что надо, — подвел итог я. — Дня три–четыре протянем.

Я перевел взгляд на телегу. Обычная, серая, рассохшаяся. Не должна привлекать внимания.

— С телегой надо то же чего-нить изобразить. Ладно, пойду до приюта, там врач должон прийти. Носа отсюда пока не суйте!

С этими словами я вышел из сарая.

Во дворе было пусто и уныло. Ветер гонял по булыжникам опавшие листья. У облупленной стены, ссутулившись и глядя в пустоту, стоял Владимир Феофилактович. Вид у него был такой жалостливый.

Я подошел к нему.

— Владимир Феофилактович? Чего грустим? Прянишников вроде не отказал?

Он вздрогнул, поднял на меня усталые, красные глаза.

— А, Арсений… Нет, не отказал. Подтвердили. Тридцать рублей ежемесячно обещали присылать. На дрова хватит, и то хлеб…

Голос его звучал глухо, безжизненно.

— Так радоваться надо. — Я прищурился, чувствуя неладное. — Дело сдвинулось. А вы стоите будто на похоронах. Случилось чего?

Директор тяжело вздохнул, снял пенсне и принялся протирать его дрожащими пальцами полой сюртука. Он долго молчал, не решаясь сказать, но потом его словно прорвало. Видимо, накипело так, что мочи нет держать.

— Денег нет, Арсений, — тихо произнес он, не глядя мне в глаза. — А жить-то надо. У Анны Петровны, надзирательницы нашей, сапоги каши просят, пальцы по земле волочатся. А у меня…

Он замялся, лицо его пошло красными пятнами стыда.

— У меня жена больная, Арсений. Лекарства нужны, микстуры, а они денег стоят. Я ведь, стыдно сказать… — Он понизил голос до шепота, озираясь. — Я вчера из столовой миску каши домой унес. В банке, под полы спрятал. У сирот краду, понимаешь? У детей кусок отнимаю! Совесть загрызла, спать не могу, а деваться некуда… Жена плачет, есть просит…

Он отвернулся к стене, плечи его затряслись.

Я сунул руку за пазуху, где грела бок пачка ассигнаций, взятая из тайника. Отсчитал не глядя несколько бумажек — рублей двадцать, не меньше. Приличная сумма.

— Владимир Феофилактович. — Я тронул его за рукав. Он обернулся. Я сунул ему деньги прямо в руку. — Возьмите.

— Что… что это? — Он отшатнулся, глядя на купюры, как на огонь. — Арсений, я не могу… Это же…

— Это аванс, — твердо сказал я, сжимая его пальцы вокруг денег. — За вашу работу и помощь. Считайте, что мы вносим лепту. Купите жене лекарств, еды нормальной. И Анне Николаевне передайте — пусть сапоги справит. Приют должен выглядеть прилично, а не как богадельня для нищих.

Он смотрел на меня потрясенно. В глазах стояли слезы.

— Арсений… Ты… Господи… Ты ж еще мальчишка! Да что ж это делается-то.

— Ниче, ниче. Вы о детях заботитесь, а я уж чем могу помогаю. Сегодня или завтра к вам человек придет. Студент, Константин. Я про него говорил. Помощником вашим станет, детей поучит.

Владимир Феофилактович закивал часто-часто, готовый сейчас согласиться хоть на черта в ступе.

— Да, да, конечно! Пусть приходит!

— Вот и славно.

В этот момент ворота скрипнули. Во двор вошел человек вместе с парнем, которого я отправил.

Доктор. Моложавый, лет сорока, подтянутый. Рыжеватая острая бородка, жесткий, цепкий взгляд человека, который видел в этой жизни все: от холеры до ножевых. Одет в добротное, хоть и потертое пальто, на голове котелок. В руке увесистый кожаный саквояж с хищно блестящими медными застежками.

Он не стал озираться, сразу направился к нам, безошибочно вычислив начальство.

— Кто вызывал? — спросил он отрывисто. Голос был сухой, чувствовалась привычка отдавать команды.

— Мы. — Я шагнул вперед, оттесняя растерянного директора. — Арсений. Это я посылал. Доктор Зембицкий?

— Он самый. Где больной? Времени у меня мало.

Никаких здравствуйте, никаких расшаркиваний. Деловой подход. Мне это понравилось.

— Сюда. — Я махнул рукой в сторону лазарета. — Пациент тяжелый. Сепсис, похоже.

Мы вошли в лазарет. Блюм тут же вытянулся в струнку при виде настоящего врача, начал что-то лепетать про анамнез, но Зембицкий осадил его жестом, видимо, они были знакомы.

— Сам увижу. Свет дайте.

Он подошел к кровати Сивого, скинул пальто, оставшись в жилетке и рубашке с закатанными рукавами. Поставил саквояж на стул. Щелкнули замки. Доктор раскрыл зев своей сумки, и я невольно скосил глаза внутрь. Там в специальных ячейках блестели никелированные инструменты: скальпели, зажимы, зонды. А в отдельном кожаном кармашке, пришитом к стенке, тускло вороненой сталью отливала рукоять револьвера.

Я присмотрелся. Это был «Бульдог». Такой же, как у меня, только новый, ухоженный, смазанный, без единой царапины… Этот доктор не просто лечит босяков. Он ходит по трущобам и знает, что доброе слово и «Бульдог» действуют лучше, чем просто доброе слово.

«Серьезный дядя, — подумал я с уважением. — С таким шутки плохи».

Невольно я вспомнил свой ржавый кусок железа, который то стреляет, то плюется свинцом, и почувствовал укол зависти.

Зембицкий тем временем уже осматривал рану Сивого. Руки у него были быстрые, жесткие. Сивый застонал в бреду, когда доктор надавил на края раны.

— Гнойный карман, глубокий, — констатировал врач, вытирая руки спиртом. — Надо вскрывать, чистить, ставить дренаж. Иначе к утру отойдет.

Доктор повернулся ко мне. Взгляд его был холодным и оценивающим.

— Значит так. Десять рублей за все. Лекарства мои, инструмент мой, работа моя. Сейчас вскрою, обработаю, оставлю мазь. Гарантий не даю, но шанс будет хороший. — Он сделал паузу. — И чтоб никто под локтем не сопел. Нервный я.

— Десять так десять. — Я не стал торговаться. Достал деньги, отсчитал две красненькие бумажки по пять рублей. — Делайте, доктор. Если вытащите парня — сверху накину.

Зембицкий смахнул деньги в карман жилетки, даже не пересчитывая.

— Блюм, — скомандовал он фельдшеру. — Готовьте эфир. Ты, держи ноги. Приступаем!

В лазарете повис тяжелый, сладковатый дух эфира. Блюм держал тряпку, пропитанную эфиром, у лица Сивого, а Зембицкий работал. Зрелище было не для слабонервных. Доктор действовал скальпелем быстро и безжалостно, как мясник, знающий цену времени. Одним уверенным движением он полоснул по воспаленной плоти. Брызнула темная, дурная кровь пополам с желто-зеленой гадостью. Запахло так, что даже у меня, ко всему привычного, желудок подкатил к горлу. Катя в углу тихо охнула и закрыла лицо ладонями, но не ушла.

Доктор ввел инструмент в рану, раздвигая края, вычищая гнойный карман. Сивый даже под эфиром глухо застонал и дернулся. Я навалился на его ноги всем весом.

— Держи крепче, — процедил врач, не отрываясь. — Глубоко пошло, под фасцию. Сейчас дренируем.

Он прочистил рану, промыл ее какой-то едкой дрянью из бутыли, от которой пошел пар, и взялся за бинты.

— Блюм, клеенку и компрессную бумагу, — скомандовал он. — Наложим плотную повязку, чтобы перекрыть доступ воздуха. Гниение от воздуха идет.

И тут меня переклинило.

В голове вспышкой пронеслось другое время. Афган. Жара, пыль и госпитальная палатка. И крик нашего военврача: «Никаких герметичных повязок на гнойные! Анаэробы сожрут! Рана должна дышать, отток нужен!»

Я перехватил руку Зембицкого.

— Нет. Никакой клеенки.

Доктор замер, глядя на мою руку на своем запястье. Взгляд его стал ледяным.