Дмитрий Шимохин – Фартовый (страница 51)

— А я о чем? Собирайтесь. Проверим вашу точку у Николы Морского.

Через десять минут мы уже шагали по набережной. Город едва просыпался. В тумане глухо стучали копыта ломовых, где-то далеко перекликались баржевики. Сырость пробирала до костей, заставляя ускорять шаг.

Я шел впереди. Рядом семенил Спица, то и дело нервно оглядываясь по сторонам.

— Сень, а если они там? — шепнул он, дергая меня за рукав.

— Кто?

— Ну, пожарники или городовые. Вдруг засада?

— Не дрейфь, Спица. Волков бояться — в лес не ходить.

За нами, стараясь не отставать, топала пехота: Шмыга, Яська и Прыщ с остальными. Яська шел гордо, стараясь, чтобы прохожие оценили его новый прикид, но то и дело спотыкался в своих огромных опорках.

Проходя мимо 4-й Рождественской, я вдруг вспомнил, что надо предупредить нашего студента относительно предстоящего переезда.

— Так, братва. Вы идите вперед. Я нагоню.

— А ты куда? — удивился Спица.

— Загляну к студенту. Тут недалеко.

Дойдя до нужного дома, я спустился в полуподвал, где квартировал Костя.

Дверь была заперта на хлипкую задвижку: Костя продолжал держать круговую оборону против всего мира и особенно против хозяйки.

Я постучал. Внутри затихло шуршание страниц.

— Кто? — прошелестело оттуда.

— Свои, — буркнул я. — Открывай, Костя.

Загремел засов. Дверь приоткрылась. Убедившись, что это я, студент поспешно впустил меня и тут же снова лязгнул запором.

Я усмехнулся, проходя в комнату.

В каморке было натоплено — дымок от печурки перебивал сырость. На столе среди стопок книг лежал кусок хлеба. Похоже, мои прошлые вливания в науку не прошли даром, студент хоть немного отъелся.

— Ну что? — Костя нервно поправил очки, глядя на меня с надеждой и страхом. — Ты… был у него? Говорил?

— Был. — Я по-хозяйски присел на шаткий табурет, сдвинув стопку конспектов. — Собирай манатки, студент. Директор ждет тебя.

Костя шумно выдохнул и осел на кровать, словно у него подкосились ноги.

— Согласился?

— Согласился посмотреть. Но предупреждаю сразу: я за тебя поручился головой. — И наклонился к нему, говоря жестко и серьезно: — Ситуация там аховая. Феофилактович один тянет весь воз, все сам. Плюс за девочками одна дама присматривает, Варя еще учит девчонок шить, да Ипатьич с метлой. Все! Детей тьма, дел гора, а рук нет. Он зашивается. Ему помощник нужен как воздух.

— Но… документы? — Костя побелел. — Сень, если он запросит бумаги из университета? У меня же волчий билет! Меня на пушечный выстрел к казенному дому подпускать нельзя!

— Плевать на бумаги, — отрезал я. — Ему нужно, чтоб кто-то за оболтусами следил. Но запомни главное.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Ты идешь туда не как политический, не как жертва режима. Ты идешь как скромный, тихий студент, у которого временные трудности. Никаких разговоров про политику. Забудь! Ты должен быть святее папы римского. Вежливый, исполнительный, богобоязненный. Понял?

— Понял, — закивал Костя. — Я могила.

— Вот и отлично. Понравишься ему — останешься. А это значит: теплая комната, казенные харчи и… Варя рядом.

При упоминании Вари Костя покраснел и опустил глаза.

— Я… я постараюсь, Сень.

— Верю. Так что давай: брейся, мойся, рубаху самую чистую найди. И в приют. Скажешь — от Арсения. Все понятно? Тогда бывай. Дел по горло.

И я вышел в коридор, оставив студента в радостной суете сборов. Дело сделано. Мой человек будет теперь в одном с нами здании. Глядишь, и дела с гальваникой пойдут веселей…

Парней я нагнал в районе вокзала. Бодро шагая по просыпающемуся городу, вскоре мы подошли к Екатерининскому каналу. Никольский Морской собор выплыл из тумана огромной бело-голубой горой. Золотые купола сейчас не сияли, они казались темными, тяжелыми, нависшими над площадью. На паперти было еще пусто. Нищие — народ, конечно, ранний, но в такую погоду даже они не спешили занимать места.

Я остановился за углом доходного дома, откуда открывался вид на вход в храм.

— Стоп машина.

Мы прижались к стене, внимательно осматривая площадь. Будка городового на перекрестке была пуста. Возле собора бродили сонные дворники с метлами да пара старушек-богомолок в черном спешили в храм. Никаких подозрительных личностей, похожих на пожарников, видно не было.

— Чисто, — констатировал я.

Спица выдохнул с облегчением, но продолжал сомневаться.

— А вдруг появятся? — не унимался он. — Налетят, как тогда…

Я посмотрел на него спокойно, даже лениво.

— Появятся, разбежится мелочь. У них ног нет, что ли? Главное, не зевать.

Я повернулся к мелким.

— Так, слушай боевую задачу. Шмыга, ты за старшего. Головой отвечаешь.

Прыщ важно кивнул, расправляя плечи.

— Встаете на точку. Яська, ты фасад. Твоя задача — давить на жалость. Сделай лицо попроще, чтоб сироту казанского видно было за версту. Руку покалеченную можешь показать, но без фанатизма, чтоб барынь в обморок не ронять.

Яська тут же состроил такую скорбную мину, что мне самому захотелось дать ему копейку. Талант не пропьешь.

— Шмыга, ты на стреме. Крутишь головой на триста шестьдесят. Видишь серый мундир или тех упырей — свистишь и ноги в руки.

— Понял, Сень.

— И главное. — Я поднял палец. — Не жадничать. Если кто-то погонит — не спорить, не огрызаться. Сразу уходить. Место прикормленное, но жизнь дороже. К тому же вы здесь, считай, последние дни. Так сказать, дембельский аккорд. Все, пошли. С Богом.

Пацаны, перекрестившись на купола, потрусили к паперти. Яська тут же сгорбился, превращаясь в несчастного заморыша, и протянул руку первой же старушке.

— Подайте Хлиста лади силотке убогому…

Я понаблюдал за ними минуту.

— Куда теперь? — спросил Спица, все еще косясь на собор.

— До приюта надо смотаться. Посмотреть, как там Сивый и что с мерином!

До приюта дошли быстро, благо там было совсем недалеко. Во дворе стояла тишина. Не заходя в здание, первым делом я заглянул в каретный сарай.

В полумраке этого недавно еще заброшенного помещения вовсю кипела работа. Посреди свободного пространства возвышался наш ночной трофей — огромный гнедой битюг. Сейчас он нервно прядал ушами, переступал с ноги на ногу и глухо всхрапывал. Васян висел у него на шее, успокаивающе похлопывая по мощной холке.

— Тише, тише… — гудел здоровяк. — Все уже, отболело…

А вот Ипатьич сидел у стены, бледный как полотно, и трясущимися руками пытался свернуть козью ножку. Табак сыпался мимо бумажки.

— Живой, Ипатьич? — спросил я с порога.

Он вздрогнул, поднял на меня мутный взгляд и сплюнул в опилки.

— Твою ж через коромысло… Живой. Чуть Богу душу не отдал. Этот ирод, — он кивнул на коня, — как лягнет! В вершке от головы копыто прошло. Зверь, а не лошадь! Убивца!

— Зато тянет как паровоз, — вступился за питомца Васян. — Он просто испугался, когда жгло. Шкура-то нежная.