Дмитрий Шимохин – Фартовый (страница 41)

— Узнавал, Сень. Хуже холеры он.

— Конкретнее, — потребовал я, ускоряя шаг.

Яська семенил сзади, навострив свои огромные уши.

— Да что конкретнее… — Кот поправил картуз. — Появился он на Лиговке лет пять назад. Никто его раньше не знал. Сначала, говорят, сам с ножичком людей щекотал за кошели, банду собрал. А потом…

Кот огляделся по сторонам и понизил голос:

— Потом он трелью занялся. Трельщик он, Сень. Паскудство.

Я нахмурился. Слово было знакомое, но не более.

— Поясни для непонятливых.

— Ну, это… Поборы, почитай, — зло пояснил Кот, сплевывая сквозь зубы. — Только не с фраеров ушастых, а с нашей же братии. Паскудная у него манера, иудина. Он мелкую сошку под ноготь взял. А там и до других дотянуться пытается. И не то чтобы опекает, а именно трелит.

— За кадык держит, — встрял Упырь, идущий с другого бока. — Подходит и шепчет: «Ведаю, что ты взял. Или долю малую мне отстегиваешь, или я тебя сыскарям сдам со всеми потрохами». Грозится в участок свести. Это и есть — трелить.

— В точку! — подхватил Кот, аж задыхаясь от возмущения. — Это ж последнее дело, гниль! Вор у вора дубинку украл — это еще полбеды. Но фараонами, легавыми пугать? Фискалить на своих?

Кот снова сплюнул.

— Он, говорят, с квартальными да приставами вась-вась. Пьет с ними, ручкается. Им долю отстегивает, они его и не трогают. А тех, кто платить Козырю отказывается — сразу вяжут. Потому его и боятся. И барыги, кто краденое скупает, все под ним ходят. Попробуй мимо Козыря сбыть — сразу в околоток загремишь.

Картина складывалась пренеприятная. Козырь был не просто бандитом. Это системный паразит, сросшийся с продажной полицией. Такого просто так на испуг не возьмешь.

— А где обитает этот паук? — спросил я.

— Штырь правду сказал — в «Лондоне», — буркнул Кот. — Дела решает, винище хлещет. А вот где ночует, где логово его, того никто не ведает. Небось сегодня у одной марухи, завтра — у другой. Много их у него, говорят.

За разговором мы дошли до воды. Ялик мирно покачивался у спуска. Я оглядел свою команду.

— Так, слушайте, — начал я распределять задачи. — Васян, Спица, Шмыга — грузитесь в лодку. Обратно грести против течения замучаетесь, так что ловите попутную баржу или буксир, цепляйтесь — и до Каланчевки.

— Понял, — кивнул Васян, уже спускаясь к воде.

— И вот еще что. — Я придержал здоровяка за локоть и понизил голос. — Насчет ночи. Сегодня коня и телегу идем брать.

Глаза Васяна блеснули.

— Мелкие, — я кивнул Прыщу и его команде, — вы тут еще покрутитесь, только аккуратно. Посмотрите, ушли ли пожарники, не вернулись ли. Если что — сразу к нам.

Прыщ козырнул, польщенный доверием.

Я же окинул Яську взглядом, думая, чего с ним делать и не отправить ли в наш сарай.

Одет он был не просто бедно — он был замотан в какие-то гнилые тряпки. Зипун висел мешком, прорехи на локтях и спине светили голым, синим от холода телом. На ногах — чудовищные, разваливающиеся опорки, подвязанные веревками, чтобы не сваливались. Как он в них бегал — загадка природы.

«В приюте надо пошарить, — подумал я. — Там на складе, где старье свалено, наверняка найдется что-то его размера. Штаны, рубаха… Хоть на человека станет похож. А то идет пугало огородное, люди шарахаются».

— Слышь, Яська, — спросил я. — Ты когда горячее ел в последний раз?

Паренек поднял на меня удивленные глаза. Вопрос застал его врасплох. Он наморщил лоб, вспоминая, и от этого его лицо снова стало старым и морщинистым.

— Голячее-то? — переспросил он, шепелявя. — Ну… На Пасху, касысь. У Семеновского моста богомольсы кашу лаздавали да чаю клуску налили. Сладкого!

— На Пасху… — повторил я, чувствуя, как внутри шевельнулась глухая злость на этот мир. Сейчас был октябрь. Полгода человек жил на объедках.

— Ясно, — буркнул я. — Значит, сегодня у тебя снова Пасха будет. Со мной пойдешь в приют, приоденем и накормим.

Яська сглотнул, и кадык на его тонкой шее дернулся. Он ничего не сказал.

— Все, разбегаемся пока, — скомандовал я, глядя на Кота и Упыря. — К немке сходите, посмотрите, может, окна вставила.

Кот и Упырь переглянулись, но уходить не спешили.

— Сень, — подал голос Упырь, обычно безучастный ко всему. — Мы это… В приют зайти хотели.

— Куда?

— Ну, к Сивому. — Упырь почесал нос. — Проведать бы надо. Как он там, оклемался ли? Живой ли?

— Да и я зайду, — поддакнул Кот, пряча глаза и смущенно теребя козырек картуза. — У меня там… табачку ему отсыпать хотел. Скучно ж лежать бревном.

Я усмехнулся. Ишь ты, банда. Семья. Волчата, а человеческого не растеряли. Переживают.

— Ну, раз табачку… — Я махнул рукой. — Валяйте.

Васян оттолкнул ялик веслом, лодка скользнула по темной воде. Мы же двинулись в сторону Садовой. Яська семенил рядом, стараясь держаться поближе ко мне, словно боялся, что я передумаю и прогоню.

Мы подошли к воротам приюта.

Ипатьич мел двор, при виде меня он кивнул, а глядя на остальных, скривился.

Мы ввалились на кухню всей гурьбой. У огромной печи, разрумянившаяся от жара, командовала парадом Даша.

Увидев нас, грязных, мокрых, оставляющих черные следы на свежевыскобленных досках, замерла с ухватом в руках.

Она уперла руки в бока и строго глянула.

— Сеня, — сказала тихо, но так, что Кот за моей спиной сразу перестал шаркать. — Ты крест нательный потерял или совесть? Мы же только пол надраили.

Она покачала головой, сдувая со лба выбившуюся прядь.

— Не серчай, Дашутка. — Я примирительно поднял руки. — Виноваты, каемся. Маковой росинки во рту не было. Животы к хребту прилипли.

Она вздохнула, опуская ухват.

— Бедняжки… — фыркнула, но в глазах мелькнула теплая искорка. — Ладно уж. Садитесь только не за стол, а вон там, на лавку у входа, я подстелю. Каша с завтрака осталась. И хлеба горбушку найду.

Через пять минут каждый в руках держал по миске с кашей и кружке с кипятком.

Я вдруг заметил неладное. Яська держал ложку правой рукой, а левую странно поджимал, стараясь не светить ею. Но, когда он потянулся за хлебом, рукав его гнилого зипуна задрался. Я перехватил его запястье.

— А это что такое?

Яська дернулся, попытался вырвать руку, но я держал крепко. Зрелище оказалось не для слабонервных. Пальцы — мизинец и безымянный — были темно-багровыми, распухшими, кое-где кожа лопнула и из-под нее сочилась сукровица. Ногтей на них почти не было. От руки шел тяжелый, сладковатый запах гнили.

— Отморозил? — спросил я жестко.

— Ага… — прошепелявил Яська, перестав жевать. — Еще зимой, в клащенские молозы. На папелти стоял… Оно то болит, то не болит.

— Гниет оно у тебя, дурень, — констатировал я. — Гангрена начнется — по локоть оттяпают. Надо Блюму показать, срочно. Пусть чистит и мажет. А то скопытишься.

Яська испуганно замотал головой, прижимая больную руку к груди.

— Не надо, Сень! Не надо лекаля!

— Это еще почему? Жить надоело?

— Так подают лучсе! — выпалил он. — Налод жалостливый. Как увидят луку такую, слазу копейку кидают. А если вылечу — кто ж подаст? Сказут — здоловый лоб, иди лаботай!

Я вздохнул. Логика профессионального нищего. Увечье — это капитал. Инструмент заработка.

— Дурак ты, Яська, — сказал я спокойно, но весомо. — Забудь про паперть. Не придется тебе больше там стоять и сопли морозить. К делу мы тебя приставим. К настоящему.

Тот замер, недоверчиво глядя на меня.