Дмитрий Шимохин – Фартовый (страница 40)

— Пошутил, говоришь? — медленно произнес я, не сводя глаз с «ребенка». — А шутка-то, Кот, умная вышла. Даже слишком.

Глава 15

Глава 15

Я окинул взглядом свою стаю. Решение уже было принято: такой кадр мне нужен, — но в банде, как и в государстве, иногда полезно поиграть в демократию. Пусть парни чувствуют, что их голос тоже имеет вес.

— Ну что ж, — негромко начал я, кивнув на заморыша. — У нас тут, похоже, пополнение намечается. Мне интересно, что вы думаете.

Я повернулся к своему тяжеловесу.

— Васян, скажешь слово?

Здоровяк вытер рукавом пот со лба, посмотрел на тщедушного Яську, потом на меня.

Поначалу он лишь неопределенно пожал плечами — мол, мне-то что? Но, поймав мой выжидательный взгляд, прогудел:

— А чего говорить? Вроде не промах. Свой кусок хлеба сам добывает, на шее сидеть не будет. Обузой не станет. А там, глядишь, и сгодится на что.

Кот, стоявший рядом, демонстративно скривился, словно лимон разжевал. Ему вся эта затея явно была не по вкусу.

Я перевел взгляд на следующего.

— Упырь?

Мрачный, как всегда, Упырь даже не посмотрел на мальчишку.

— Как решишь, так и будет. Лишь бы под ногами не путался.

— Спица? — спросил я.

Тот хитро прищурился, глянув на меня.

— Да ты ж сам все решил уже. Чего спрашиваешь? — хохотнул он.

— Шмыга? — Я кивнул последнему.

— Дык я че… Я как все, — засуетился Шмыга, шмыгнув носом. — Раз парни не против… Да и Прыщу нашему он подсобил, мелких не обижал. Пусть будет. В хозяйстве пригодится.

Кот снова скривился, выразительно сплюнув на брусчатку.

Я повернулся к виновнику торжества. Яська стоял ни жив ни мертв, переводя взгляд с одного на другого. Он явно не привык, чтобы его судьбу обсуждали вот так.

— Ну что, Ясь, — сказал я, глядя ему в глаза. — Слышал глас народа?

Тот лишь хлопал ресницами, явно не понимая, к чему я клоню.

— Ч-чего слышал? — пролепетал он.

— Народ не против, — пояснил я доходчиво. — Парни тебе добро дают. Так что теперь твоя очередь. Ты сам-то что скажешь?

Яська стоял, втянув голову в плечи. В его глазах читался не просто страх, а полное непонимание самой сути происходящего. В его мире подворотен и пинков никто никогда не спрашивал: «А ты что думаешь?» Там говорили: «Пшел вон!»

— Ну? — поторопил я. — Язык проглотил? Говори как есть. Хочешь к нам или дальше будешь по углам мыкаться?

Кот, стоявший чуть в стороне, снова скривил губы в презрительной усмешке. Он набрал в грудь воздуха и уже открыл рот, чтобы выдать что-то язвительное про убогих, но я перехватил его взгляд.

— Заткнись, — тихо, но так, что мороз пошел по коже, отрезал я.

Кот поперхнулся.

— Сень, да я ж просто…

— Я сказал — пасть захлопни, — шагнул я к нему вплотную, глядя в глаза. — Ты, Кот, черту не переходи. Забыл, за что был наказан?

Он сглотнул, злобно зыкнул на Яську, но челюсти сжал. Иерархия была восстановлена.

Я снова повернулся к мелкому. Тот, видя, как я осадил одного из старших, смотрел на меня уже не просто с удивлением, а с каким-то благоговейным ужасом.

— Говори, Ясь. Не бойся.

Он шмыгнул носом, переступил с ноги на ногу в своих огромных опорках и, глядя в землю, тихо заговорил. Голос его был скрипучим, ломаным, и он отчаянно шепелявил, глотая сложные звуки.

— Я с теткой одной ланьше хлисталадничал… — начал он, запинаясь. — Она меня запеленает, как куклу, да и плосит у папелти. Жалости лади.

Он поднял на меня глаза.

— Затем вылос я. За младенса уже не гожусь, ноги из пеленок толчат. А тетку в лекалню заблали. С сисилисом. Сгнила она насуй.

Он вздохнул: по-взрослому так, тяжело.

— Вот, с год один бедую. Меня в компании никакие не белут… Мал, говолят. И толку, мол, от тебя, как от козла молоса. Пинками гонят…

Его исповедь была простой и страшной, как сама улица. Профессиональный нищий-реквизит, ставший ненужным, как только перестал помещаться в пеленки.

— Значит, как от козла молока? — переспросил я. — Ну, это мы еще посмотрим. — Я положил руку ему на плечо. Оно было тонкое и острое. — Собирайся, Ясь. Кончилось твое бедование. Пойдешь с нами.

В его глазах, привыкших к безнадеге, вдруг вспыхнул огонек.

— Тише вы, ироды… — буркнул Пахомыч, не оборачиваясь. — Вроде ушли… Пойдемте выведу.

Он отошел от ворот, перекрестился и махнул нам рукой.

— Ну, шевелитесь, окаянные, — ворчал он, ведя нас темными задворками церковного хозяйства. — Не ровен час, становой нагрянет.

Мы шли быстро, стараясь не греметь сапогами. Пахомыч вывел нас через дровяной склад к черному ходу, подальше от суеты на площади.

По дороге он то и дело косился на семенящего рядом Яську и качал головой, укоризненно цокая языком.

— Ты что ж, оголец, опять в какой-то блудняк влез? — спросил он строго, дергая мальчишку за рукав драного зипуна. — Мало тебя жизнь била? Опять с душегубами связался?

Яська вжал голову в плечи, семеня ножками, чтобы поспеть за широким шагом монаха.

— Пахомысь, ну ей-богу, не виноваты мы! — зашепелявил он, оправдываясь. — Стоял на папелти, как мыс, никому не месал. Тут эти смыри припеллись! Посалники сланые! Меня за усо от папелти уволокли, сволоси! Били почем зля!

Яська шмыгнул носом, показывая на нас.

— А лебята вот вступились. По-хлистиански за меня заступились! Ус ты, Пахомысь, их дусегубами не лугай!

Услышав про драку у храма, монах испуганно перекрестился, бормоча: «Господи помилуй».

— Ох, грехи наши тяжкие… Ладно, Бог вам судья, абы не душегубство.

Он остановился у массивной калитки, загремел засовами.

— Все, идите с Богом. И чтоб духу вашего тут не было, пока не уляжется.

Дверь распахнулась, выпуская нас в серый, сырой переулок, выходящий к каналу.

— Спасибо, отец! — бросил я на ходу. Калитка за спиной тут же захлопнулась, лязгнул засов.

Мы быстрым шагом направились к гранитному спуску, где нас ждал ялик и нервничающий Шмыга.

Я притормозил Кота, который шагал рядом, нервно насвистывая.

— Слышь, Кот. Погоди свистеть. Помнишь, я тебе наказывал слухи пособирать? Про Козыря, про его шоблу. Что люди говорят?

Кот сразу посерьезнел. Сплюнул в лужу, и лицо его скривилось в брезгливой гримасе.