Дмитрий Шимохин – Фартовый (страница 30)

Людвиг Карлович вздохнул, потирая виски.

— Вам нужен фельдшер. Или кто-то, кто умеет обращаться с глубокими ранами. Я… я не пойду к вам. Даже не просите. Я старый, больной человек. У меня сердце… Я второго такого визита не переживу. Найдите кого-нибудь помоложе.

— Понял, — кивнул я. — Найдем другого. А теперь слушайте меня внимательно, доктор. — я подошел к нему почти вплотную.

Говорил тихо, но весомо, глядя прямо в глаза.

— Всё, что здесь сегодня произошло — тайна. Если хоть одна живая душа узнает… Я сожгу этот дом. Вместе с тобой. Дверь подопру, окна заколочу — и спичку брошу. Уяснил?

Доктор побелел как мел, судорожно кивнул. Рука его сама потянулась к бутылке Курвуазье на столе. Он схватил горлышко трясущимися пальцами, запрокинул голову и начал пить — жадно, большими глотками, прямо из горла, даже не ища стакан.

Я смотрел на это и прикидывал: может, связать его? От греха? Вдруг, как только за нами дверь закроется, он побежит к городовому? Страх — штука непредсказуемая.

Но бутылка пустела на глазах. Он выдул уже добрую половину. Я успокоился сейчас его развезет с такой дозы на голодный желудок, через десять минут он будет спать как убитый до самого вечера. Никуда он не побежит.

— Васян, штору рви, — скомандовал я, кивнув на окно. — Плотная, сгодится вместо носилок.

Рыжий дернул зеленый плюш. Карниз жалобно хруснул, и тяжелая ткань рухнула на пол. Мы быстро расстелили её и переложили Сивого.

— Бывайте, доктор.

Подхватив края шторы и вынесли Сивого в коридор. Там, у входной двери, нас встретил Кот.

— Живой? — одними губами спросил он.

— Живой. Хватай край, Кот. Тяжелый он.

Втроем мы вытащили ношу на улицу. Там тут же подскочили остальные. Подхватили Сивого поудобнее и быстрым шагом, стараясь не шуметь, потащили его к берегу, где был спрятан ялик.

У ялика перевели дух. Осторожно опустили Сивого на дно лодки. Под спину раненого уложили спешно надранные пучки камыша и мешковину, укрыли от речной сырости той же бархатной шторой.

Еще раз внимательно посмотрев на трясущегося в ознобе Сивого, я отчетливо понял вести в наш сарай, с таким же успехом можно просто скинуть его за борт. В холодном сарае, да без ухода, он просто-напросто загнется.

— Вот что, Васька. К приюту правь.

Плыли долго, больше полутора часов. Ялик резал черную воду, подпрыгивая на мелкой, злой ряби.

Наконец, мы причалили у мостков Фонтанки, недалеко от заднего двора Приюта.

— Ждите здесь, у воды, — скомандовал я, вылезая на берег. — Сивого без команды не кантовать.

Добежав до приюта, я сразу направился в кабинет директора. Владимир Феофилактович сидел за столом, и что-то писал.

— Господи Иисусе… — прошептал он, подняв на меня взгляд. — Сеня… Что случилось? Ты в таком виде.

— Все хорошо, если можно, так сказать. У меня раненый. Ему нужен угол, тепло и уход. Прямо сейчас.

— Что⁈ — Владимир Феофилактович, не сразу понял, что я сказал, а потом замахал руками, как мельница. — Невозможно! Исключено! Это приют! Детское учреждение! Я сочувствую, правда. Но превращать детское заведение в лазарет… Я не могу так рисковать.

— Не можете, значит? — тихо спросил я, глядя ему в глаза. — Раненный и есть сирота, почти ребенок. А когда муку таскать надо было мешками, кто спину гнул? Он нам всем помогал. А теперь, когда беда пришла, мы его бросим?

Я сделал паузу, давя на совесть.

— В сарае у нас он загнется за пару дней. А здесь, в тепле, выживет. Неужели выгоните человека на смерть? Где же ваше христианское милосердие, учитель? Или оно только на чистую публику по расписанию работает? А?

Владимир Феофилактович молчал минуту, в отчаянии окидывая меня взглядом. Он был добрым человеком. Слабым, но добрым. А еще он был мне должен.

— Хорошо, Сеня, — тяжело вздохнув, наконец, произнес он. — В лазарет его, туда сейчас никто не ходит, доктора то нет.

— Отлично. Сейчас мы его принесем. Теперь о другом: понадобится врач. Нужен кто-то для перевязок.

— Есть такой, — подумав, сказал директор. — Франц Иванович Блюм. Старый фельдшер, немец, живет тут, на Шестой Роте. Он нас раньше обслуживал, пока деньги были. Человек он… исполнительный. Лишних вопросов не задает, если платить исправно.

В моей памяти тут же всплыл сухопарый немец, осматривавший меня после побоев в мастерской Глухова. Ну, фельдшер так фельдшер.

— Пойдет. Зовите Блюма. Заплачу.

— Но Сеня… — директор беспомощно развел руками. — Касса пуста. То что ты дал почти уже все потрачено.

— Оставьте это! Я же сказал — все расходы на мне, — жестко перебил я. — Лекарства, визиты Блюма, мясо на усиленное питание. Сирот я не объедаю. Деньги сейчас принесу.

Договорившись с директором, я вышел в коридор и шмыгнул в кладовку — дверь была не заперта. Оттуда по шаткой лестнице поднялся на чердак. В полумраке нащупал знакомую балку.

Я вытащил сверток. Сумма лежала серьезная, я быстро отсчитал сорок рублей. Остальное аккуратно завернул и сунул обратно, в темноту под крышей.

Прикинул в уме расклад. Пятнадцать рублей сейчас отдам директору — этого хватит, чтобы оплатить визиты Карла Карловича, лекарства и усиленное питание. Десятку отложил отдельно, во внутренний карман — это долг чести доктору Людвигу, надо будет занести, как обещал.

Оставшиеся пятнадцать в запас, на оперативные расходы. Пригодятся.

Я спустился обратно в кабинет.

— Вот, Владимир Феофилактович, — я положил пятнадцать рублей на стол. — На доктора. Купите мяса на бульоны. И еще… подберите из девчонок кто постарше да посмышленее. Пусть дежурят возле него, водой поят. Им из этих денег тоже выделите на гостинцы, чтоб стимул был ухаживать на совесть.

— Сделаем, Арсений, — кивнул директор, пряча деньги.

Я бегом вернулся к реке, где мерзли парни.

— Всё, добро дали. Тащим!

Мы аккуратно подняли импровизированные носилки из шторы и потащили Сивого в приют, в лазарет.

Где нас уже ждал Владимир Феофилактович. Рядом с ним, теребя края передников, стояли две девчонки. Лица смутно знакомые — кажется, я видел их раньше на кухне или во дворе за стиркой.

— Сюда кладите, — указал директор на застеленную кровать.

Мы бережно переложили Ивана. Он только глубже вздохнул, почувствовав под щекой подушку.

— Девочки присмотрят, — тихо сказал Владимир Феофилактович. — Они толковые.

— Спасибо, — я кивнул девчонкам. — Головой за него отвечаете. В долгу не останусь.

Оставив раненого друга в тепле, мы вышли обратно на сырой холодный воздух и направились к ялику.

Когда все расселись по банкам и оттолкнулись от берега, я обвел парней тяжелым взглядом, все сидели молча, глядя на серую воду.

— Теперь поняли? — спросил я жестко.

Они подняли головы.

— Зачем каждую копейку в общак откладывал, вместо того чтобы проедать да пропивать?

Я кивнул в сторону удаляющегося здания приюта.

— Не было бы у нас сейчас этих денег — сдох бы Иван под забором или в холодном сарае. Ни один доктор к нам бесплатно не пошел бы. А так — он в тепле, накормлен и лечить его будут как человека.

Парни молчали. Но я видел по глазам — урок усвоен. До них наконец дошло, что общак — это не моя прихоть, а их жизнь.

Васян шмыгнул носом и серьезно кивнул. Кот молча похлопал меня по плечу.

Авторитет — штука нематериальная, но весит много. И сегодня я этот вес взял.

Мы поплыли к нашему сараю. Потратив с четверть часа, я смог поймать караван барж, и за двугривенный прицепиться к последней барке. Примерно через час мы уже были дома.

Добрались до нашего сарая уже совершенно без сил. Ноги гудели, руки тряслись от перенапряжения. Я выудил из кармана целковый и протянул его Спице.

— Дуй в лавку. Возьми колбасы, хлеба свежего, чего-нибудь сытного. Живо.

Спица вернулся быстро, притащив пахучий круг колбасы и пару больших караваев. Ели мы жадно, молча, отрывая куски хлеба и закусывая колбасой прямо с палки. Никто не проронил ни слова — жевали, глотали, набивали животы, чтобы заглушить стресс. Как только последний кусок был проглочен, нас всех накрыло. Мы просто повалились, кто где сидел, и мгновенно провалились в тяжелый, черный сон. Организм взял свое.